Внутри Мальдисса словно хлынул ледяной дождь. Первое, что пришло в голову — их с Реньяро разоблачили, дож прознал, что они мошенники, обманом втершиеся в доверие. Но он тут же понял, что в этом случае его встретил бы не хмурый мажордом, а пара угрюмых громил — городская стража или личная охрана дожа. Что его бы уже допрашивали или вообще били.

А этого не происходит, вокруг тихо и спокойно, и только дом заперт на все засовы. Значит, здесь что-то еще.

Не оклеветал ли его кто-нибудь, не наплел ли о нем каких-нибудь небылиц? Тот же Армадо. Не подумал ли дож о нем скверное… однако не истинную правду, а нечто, за что в Клюд-Клюд не отправляют. Что он повеса, что он поедатель дамских сердец, что он охотник за приданым…

Но тогда бы ему просто отказали от дома. Мажордом сказал бы, что господа не принимают конкретно его. Дартуро э’Тароль не из тех людей, что стали бы юлить и избегать неприятного разговора. Скорее всего, он сам бы вышел к Мальдиссу, отвесил оплеуху и приказал убираться. Или, опять же, выслал бы охрану, чтобы его как следует отколотили.

Этого тоже не происходит. Но что еще это может быть? Кто-то умер? Ему бы об этом сказали. Дом обокрали? Тоже нет причин скрывать. Что же тогда?

Мальдисс обошел палаццо. В саду никого не было, всё словно вымерло. Юноша посмотрел на балкон, под которым трижды пел серенады. Может быть, еще разок? Лютню он в этот раз не прихватил, но сбегать недолго. Или сегодня это покажется неуместным?

Мальдисс пару минут стоял тихо, размышляя, как лучше поступить. А потом на балконе раздался шорох, на него вышла Аталия… она тихо ахнула, увидев Мальдисса и скрылась в своей комнате. Юноша растерялся, юноша еще с минуту стоял в недоумении, но тут Аталия вернулась — и сбросила веревочную лестницу.

Мальдисс взлетел по ней, как цирковая обезьяна. Склонился перед Аталией в поклоне… и увидел на ее щеках полоски.

Она плакала! Прошло уже какое-то время, девушка казалась почти спокойной, но засохшие на щеках слезы выдавали ее с головой.

— Что случилось, любимая? — с тревогой спросил Мальдисс, когда Аталия приникла к нему и застыла, вздрагивая.

— Я не знаю, как ты к этому отнесешься, — с тоской сказала Аталия. — Это… это ужасно. Это ужасно. Мой отец… моя мать… они не мои отец и мать!.. то есть только отец… я!.. я не знаю, как сказать!..

И Аталия разрыдалась. Разрыдалась без слез, надрывно, пряча лицо на груди Мальдисса. Тот гладил любимую по волосам, утешал как мог и пытался допытаться, что значат эти слова, что за ужас приключился в палаццо э’Таролей.

Оказалось, что из прошлого всплыла страшная тайна. Аталия не знает, как это получилось, но отец узнал о том, что мать в юности была ему неверна. И мать в этом призналась, она покаялась, и теперь ее выгоняют из дома, лишают честного имени, титула догарессы и средств к существованию.

— Это… я не знаю, что сказать… — пробормотал Мальдисс.

— И не только ее, — подняла лицо Аталия. — Меня тоже.

— Что⁈

— Мама была неверна отцу как раз девятнадцать лет назад. Я незаконнорожденная, Мальдисс! Мой отец — не мой отец! И он в страшном гневе… он прогоняет нас обеих… прогоняет прочь…

Она смолкла с приоткрытыми губами, и Мальдисс тоже смолк. Его самого охватил нешуточный гнев — на дожа, на Дартуро э’Тароля… нет, он в своем праве, ему нанесли страшное оскорбление, и никто в мире его не осудит… но Аталия, Аталия, которую он восемнадцать лет называл дочерью и любил, как родную дочь!..

— Что же нам делать, любимый? — в отчаянии спросила его Аталия.

— Выходи за меня замуж! — выпалил Мальдисс, вставая на колено.

— Но… но у меня же теперь ничего нет — ни титула, ни денег!

— Неважно! Мне все равно!

Аталия всхлипнула и разрыдалась — теперь уж со слезами, крепко обнимая Мальдисса. Возлюбленные долго стояли так, прижимаясь друг к другу… но потом Аталия вырвалась из объятий и с тревогой сказала:

— Сюда идут! Уйди, прошу, тебя не должны тут застать!

Мальдисс понимающе кивнул. Не может незамужняя девица оставаться с мужчиной наедине в спальне, в ночное время. Аталия будет страшно скомпрометирована.

— Я вернусь утром, — шепнул Мальдисс напоследок. — Выломаю дверь, если будет нужно.

— … Выламывать не потребуется, — задумчиво сказал Реньяро, выслушав эту историю. — В общем, теперь мнение дожа можно даже не спрашивать. Только вот… ты по-прежнему хочешь на ней жениться?

— Что?.. — моргнул Мальдисс. — Конечно. Странный вопрос.

— Уверен? Теперь она уже не дочка дожа, а обычная девчонка, да еще и незаконнорожденная. Ты не получишь за ней ни монеты.

— Мне это неважно, Лис. Я люблю ее больше жизни — что богатую, что нищую. Мне не титул ее нужен, и не приданое.

— В таком случае пора приступать к финальному акту. Теперь, когда дочка дожа перестала быть дочкой дожа, все упрощается многократно, мы еще и по деньгам сэкономим. Только придется немного изменить текст актерам. Честно говоря, нужда в этом вообще отпала, но… не будем портить пьесу скомканным финалом. Сейчас я напишу записочки, а ты кликни мальчишку.

Реньяро достал из шкафа лохматый рыжий парик и принялся распирать себе нос и наставлять фальшивое бельмо. Предстояло в последний раз надеть эту личину.

Был третий рассветный час, когда Мальдисс со своим «камердинером» снова явился к палаццо э’Таролей. Он принялся дубасить в дверь, и колотил в нее, пока мажордом все же не сходил за хозяином, пока Дартуро э’Тароль не распорядился впустить незваного гостя.

Дверь распахнулась — и из холла аж дохнуло недобрым. Дож сидел в кресле туча тучей, в домашнем махровом халате, с сумрачным, зловещим лицом. Догаресса сидела на диване, поодаль, ее лицо было бледно и ничего не выражало, и она прижимала к себе дочь, на щеках которой снова были мокрые полоски. Чопорный мажордом высился у лестницы равнодушным големом. Других слуг видно не было.

— Что вам угодно, мессир? — бесстрастным голосом спросил дож. — Право, сегодня мне не до вас.

Мальдисс на негнущихся ногах прошествовал к хозяину палаццо, а не дойдя трех шагов — будто сломался в коленях. Рухнув на пол, примкнув лбом к мягкому ковру, он глухо произнес:

— Покорнейше прошу, ваше сиятельство, руки вашей дочери.

Дож поджал губы. Он бросил быстрый взгляд в сторону прекрасной Аталии — у той не было в лице ни кровинки. Снова посмотрел на Мальдисса, встал, хлопнул юношу по плечу, давая знак подняться — и когда их лица оказались вровень, вдруг закричал страшным голосом:

— А-а, руки моей дочери⁈ Так вот, несчастный, знай же, что она не моя дочь! Она порождение греха, плод измены моей супружницы, от которой я только что отрекся! Эта безродная девка не получит за мной ни приданого, ни титула! Ты все еще хочешь на ней жениться⁈

— Даже если она окажется дочерью самого Бельзедора, я женюсь на ней! — махнул рукой Мальдисс.

— Любимый! — бросилась ему на шею Аталия.

— Не печалься, родная, — ласково обнял ее Мальдисс. — Мы уедем на Великий Змей, в наше родовое поместье, и будем жить там счастливо.

Дож погладил подбородок, пристально глядя на молодых влюбленных. Пожевал губами. Уже хотел что-то вымолвить, но тут дверь резко распахнулась, и в палаццо ворвался негоциант Арузелис — счастливый, как весеннее утро. Следом за ним вошла Шенуя Баркат — такая нежная, чистая и прекрасная, что ни единая душа не узнала бы в ней одну из самых дорогих таймуранских куртизанок.

— Наконец-то нашел тебя, сын! — воскликнул Арузелис, подлетая к Мальдиссу и не глядя на дожа с догарессой. — Радость, великая радость!