— Хорошо, ваша светлость, — присел на стул Реньяро.

— Ты сел не туда, — поморщился э’Сандерра. — Это стул для простых посетителей. Сядь в кресло.

— Да мне и тут удобно, ваша светлость. Не стоит беспокоиться.

— Твой дож предлагает тебе почетное кресло, — настойчиво сказал э’Сандерра. — Как своему будущему советнику.

— Вон то кресло? — повернул голову Реньяро. — Простите, ваша светлость, у меня в глазах немного двоится, меня по голове ударили, пока к вам вели. Вон то кресло, да?..

— Да, вот это кресло, — сделал шаг дож, гневно раздувая ноздри. — Сядь сюда… ты что⁈

Реньяро взметнулся, будто под ним взорвалась гномья субтерма. Момент был самый идеальный — плут врезался в дожа, с силой толкнул… и владыка Таймуранга сам плюхнулся в это самое кресло.

Мигом спустя на его руках и ногах защелкнулись замки. Дож взревел, стал вырываться, пытаться повернуть камень в перстне — но стальные оковы держали его мертвой хваткой. Реньяро криво усмехнулся, прошел к столу… и дернул рычаг.

Кресло поехало вниз.

Глаза дожа выпучились. Он все еще не верил… не мог поверить, что это происходит. Его рот медленно приоткрылся, он хотел что-то сказать — но тут движение прекратилось. Из-под пола до Реньяро донеслись едва слышные звуки — кажется, нижнюю часть кресла отсоединяли.

А потом дож страшно закричал. Палачи в нижней комнате (скорее всего, именно сестры э’Браунте) понятия не имели, кого наказывают. Им не полагалось этого знать. Они не видели лица и не слышали голоса. И даже если они заподозрили, кто в этот раз оказался в кресле… какая им разница, мертвячкам? Они просто делают то, что приказано.

Судя по легкому свисту, сначала в ход пошли плетки.

— Согласно святой Ктаве, за всякое прегрешение будет отплачено, — усмехнулся Реньяро, роясь в ящиках стола. — Меня после смерти, скорее всего, ждет Река Лжи, в которой грешники вечно тонут и не могут утонуть. А вот что ждет вас, ваша светлость? Не знаю, но святая Ктава учит нас, что все страдания, испытанные в жизни земной, потом вычтутся из назначенного срока в воздаятах. Так что я благодарен вам за ту луну в Клюд-Клюде — а вы уж будьте благодарны за эти побои. Вам зачтется.

Насмехаясь над всемогущим дожем Таймуранга, плут торопливо обыскивал его стол. Найдя пачку официальных бланков, он в считаные минуты подделал приказ о собственном освобождении. Скопировал подпись дожа с других документов, шлепнул по приказу печатью с золотой совой и облегченно выпрямился.

— Прощайте, ваша светлость, — сказал Реньяро, посыпая чернила песком. — Не держите зла, сегодня же Мизерикордис. Жаль, что не удалось стать вашим советником, но думаю, я просто не рожден для этого звания. И кстати… я бы на вашем месте выбросил эту пачкотню на стене. Это не оригинальное «Размышление», а подделка. Это я вам ее продал.

— Будь ты… проклят!.. — взревел дож, бешено вращая глазами.

…Ночь шла на убыль. Приближался рассвет и заканчивался Мизерикордис — самый милосердный день в году, когда все прощают друг другу обиды. Через час наступит день Ледяного Лебедя, а после него будет Бриллиантовый — последний день зимы. За ним Маладис, Злой День, а дальше весна.

Реньяро любил весну. Лучшее время года в Таймуранге. Дожди идут слабые и теплые, думан почти рассеивается, воздух свеж, а на деревьях набухают почки. В то же время еще нет удушающей летней жары, когда дорожные камни раскаляются так, что хоть жарь ячницу, а вода в каналах затухает и невыносимо смердит.

Даже жаль, что приходится уезжать.

Реньяро греб бесшумно, работал веслами с ювелирной точностью. Из палаццо дожа он вышел не скрываясь, с уверенным видом показав приказ об освобождении, но едва оказался на ночной улице, как припустил во весь дух. Даже не пытаясь идти сушей, еле-еле ускользнув от группы патрульных (грохот их сапог доносился со всех концов города!), он спустился к каналу, где была пришвартована чья-то баркетта.

Вором Реньяро себя не считал, так что замок-то он вскрыл и баркетту увел, но на ее месте оставил записку, где сообщил, что лодочку следует искать на улице Канатчиков.

В предрассветные часы по каналам Таймуранга плавают только ночные искусники, а Реньяро еще и держался теневой стороны, так что до дома добрался без происшествий. Положив в носовую часть баркетты золотой дукатон, он поднялся по лестнице — и с изумлением уставился на собственное лицо.

На стене висел плакат «Разыскивается!» — с инкарной и описанием внешности. Не только Реньяро — тут были Хомер, парочка Обычных и еще несколько сбежавших из Клюд-Клюда искусников. За каждого сулили щедрую награду — за кого двести дукатонов, за кого триста, за Хомера — целых пятьсот, а за Реньяро — жирную тысячу.

Реньяро поневоле восхитился дожем э’Сандерра. Всего час назад они расстались, всего час назад Реньяро покинул палаццо — и дож был в беспомощном состоянии, униженный и поротый. Но за этот час он, похоже, сумел освободиться и назначить за голову своего врага воистину царскую награду.

Но в этом случае домой идти нельзя. Там почти наверняка поджидают.

Но и не заглянуть тоже нельзя. На квартире осталось кое-что очень важное. Реньяро несколько минут наблюдал за табачной лавкой, дважды обошел ее кругом и наконец двинулся к парадному входу. Спокойно и неторопливо — словно ранний прохожий, решивший зайти за табачком. Заведение папаши Хмери открывается в первом рассветном.

На холодных ступеньках, как обычно, сидела Жвала. Уродливая нищенка привычно дернула рукой и загнусавила… но потом ее глаза расширились, в них проступили смешанные чувства.

— Искусник Реньяро, вам туда нельзя, там стража! — прошипела карга. — Вас все ищут, даже награду назначили! Целую сотню дукатонов!

— Не сотню, а тысячу, — машинально поправил Реньяро.

— Руки вверх! — гаркнул Жвала мужским голосом, вытягивая из лохмотьев жахатель.

Смешанные чувства из глаз исчезли, их заволокло чистой жадностью. За сотню монет Жвала еще, быть может, не стал бы сдавать старого знакомого, постыдился бы Фуракла. Но за тысячу… за тысячу в этом городе многие продадут родную мать.

— Дура ты, Жвала, — снисходительно сказал Реньяро. — Думаешь, тебе эту тысячу так и дадут? Ее разделят стражники, которым ты меня сдашь — а тебе сунут в зубы десяток монет, чтоб не вякала. Или даже не десяток монет, а десяток тумаков. Зависит от смены.

Жвала заколебался. Жахатель в его руке дрогнул. Реньяро даже не был уверен, что этот полоумный умеет из него стрелять, но проверять не рвался.

— У меня к тебе другое предложение, — сказал он самым убедительным голосом. — У меня кое-что припасено в тайничке, я за этим и пришел. Не тысяча, правда, тысячу я тебе не дам. А пятьсот — дам. Пятьсот честных, полновесных дукатонов, которые ты точно получишь, мое слово. Но за это ты отвлечешь стражу. Пусть они уйдут хоть на десять минут. Скажешь им, что видел меня… вот хоть в том переулке.

Глаза Жвалы забегали. Ах как хочется получить и эти пятьсот, и тысячу! Как бы так обмануть Реньяро, чтобы и деньги от него получить, и страже его сдать?..

Может, все-таки выстрелить?..

Ах да, монеты же у него не с собой…

— Решай, — насмешливо сказал Реньяро, по глазам читая нехитрые мысли нищего. — Только быстро.

— Ладно! — убрал жахатель Жвала. — Десять минут, да?

Реньяро мгновенно юркнул за угол, а Жвала с трудом поднялся, придерживая то, что выдавал за огромный живот, и прошлепал на заднюю сторону дома. Там он противным, сюсюкающим голосом крикнул:

— Господа стража!.. господа стража!..

Через пару минут стражники уже опрометью мчались в переулок, который им показал Жвала, а Реньяро карабкался по приставной лестнице.