— То было раньше, а теперь интересуют, — парировал Белозёров.

Тихон промолчал и аккуратно постучал в дверь.

— Войдите, — услышали они голос Румянцева.

Мохов толкнул дверь и шагнул вперёд, Белозёров вошёл следом.

Фёдор Емельянович достал из кармана жилета часы, щёлкнул крышкой и посмотрел время.

— Удивительно, — пробормотал он, посмотрев на Тихона и Василия. — Впервые вы не опоздали.

— Ничего удивительного, ваше благородие, — сдерживая зевок, произнёс Мохов. — Он вытащил меня из кровати, даже не дав толком одеться. А завтрак? Он не дал мне даже сделать глоток чая. Ещё и извозчика подгонял. Я два раза попрощался с жизнью.

— Из твоих уст это звучит ещё удивительнее, — Румянцев буравил Белозёрова взглядом.

— Ваше благородие, вы приказали доставить Тихона за тридцать минут. Я сделал всё, чтобы успеть, — Василий Игнатьевич искренне не понимал, что происходит. В этот момент память ему подсказала, что раньше он не особо торопился: спешка была вредна для его здоровья, он постоянно следил, чтобы пульс ни в коем случае не увеличивался. Поэтому вёл, так сказать, размеренный образ жизни.

Теперь Белозёрову всё стало понятно, но оправдываться и уж тем более что‑то менять в своём нынешнем поведении он не собирался. Старый Василий умер. Теперь в его теле — он. Сердце работает отлично, организм просто пышет здоровьем, и Белозёров это прекрасно чувствовал.

— Ладно, — Румянцев взял со стола и развернул плотную бумагу с гербовым штампом. — Сорок минут назад приходил городовой от Аркадия Ильича.

Память тут же услужливо подкинула Белозёрову новую информацию: «Аркадий Ильич Горюнов — частный пристав (начальник полицейской части), коллежский советник шестого класса. Возраст — сорок два года».

Тем временем Румянцев продолжал:

— В доходном доме на Мясницкой обнаружен труп женщины. Признаки насильственной смерти: колотая рана, поза и следы указывают на борьбу. Просит выделить сыщика и фотографа для осмотра и фиксации улик, — Румянцев улыбнулся и серьёзным голосом зачитал строчку: — «Дабы не утратить важные доказательства до прибытия судебного следователя».

Фёдор Емельянович перевёл взгляд на Тихона:

— Бери с собой Петра Степановича со всем оборудованием и поезжайте к Горюнову. Он уже прибыл. Наверняка опять половину лаборатории в саквояж пытается впихнуть.

«Пётр Степанович Лужин — штатный „полицейский фотограф“ Московской сыскной полиции, в обязанности которого в том числе входят дактилоскопия и антропометрия по системе Бертильона. Возраст — пятьдесят шесть лет», — услужливо подсказала память Белозёрову.

Тихон молча встал и направился к двери.

— Постой, Тихон, — Румянцев окликнул сыщика и посмотрел на Василия. — Возьми с собой Василия, пусть помогает.

Тихон пожал плечами и махнул Белозёрову. Василий Игнатьевич тут же вскочил и поспешил за Моховым.

Тихон уверенно шёл в дальний конец коридора, где у Петра Степановича была оборудована большая лаборатория и небольшой кабинет. Там он не только проявлял и печатал снимки, но и вёл учёт, составлял описи, подшивал фотографии к делам и формировал картотеки преступников, которые проходили через его руки.

Мохов толкнул дверь лаборатории, и та с тихим скрипом сразу открылась.

— Мохов, ты? — не оборачиваясь, спросил Пётр Степанович, торопливо укладывая в жёсткий ящик стеклянные пластинки. Рядом стояла камера на штативе, а на крючке висела светонепроницаемая накидка.

— Я, я, — буркнул Тихон. — Что забирать?

— Камеру, только аккуратно, смотри не ударь. Саквояж и ящик с пластинами, — Лужин обернулся, увидел Василия и улыбнулся. — Васька, ты с нами, что ли, собрался?

— Фёдор Емельянович приказал его с собой взять, — хмыкнул Тихон. — Сказал, пусть помогает.

— Хорошее дело. Надо же начинать учиться, — улыбаясь, произнёс Пётр Степанович и показал на большой саквояж. — Забирай, Василий. Я возьму камеру, а ты, Тихон, тогда бери ящик с пластинами.

Пролётка быстро долетела до доходного дома на Мясницкой, мягко покачиваясь на рессорах. Пётр Степанович сунул извозчику деньги и, кряхтя, начал вылезать.

— Пётр Степанович, давайте помогу, — к пролётке подбежал околоточный надзиратель. — Аркадий Ильич вас уже заждался. Послал меня встречать вас.

— Аккуратнее с камерой, Ефим Степанович, — буркнул Лужин. — Аристарх Платонович уже прибыл?

— Нет, Пётр Степанович. Аристарх Платонович велел прислать городового, когда вы уже будете заканчивать. Тогда он и приедет, — сразу ответил околоточный надзиратель.

— Всё как обычно, — улыбнулся Лужин, помогая Ефиму вытащить из пролётки штатив с камерой.

Белозёров спускался следом за фотографом, держа в руках большой саквояж.

«Ефим Степанович Рябов — околоточный надзиратель, коллежский регистратор, четырнадцатый класс. Возраст — тридцать пять лет. Аристарх Платонович Рябинин — судебный следователь, коллежский советник, шестой класс. Возраст — сорок семь лет», — всплыло в памяти Василия Игнатьевича.

— Василий, чего замер? Двигай вперёд, мешаешь! — услышал Белозёров окрик Тихона, который пытался вытащить из пролётки ящик с пластинами для камеры.

— Ну, веди нас, Ефим Степанович, — поторопил Лужин околоточного надзирателя, когда все вылезли из пролётки.

Ефим Степанович кивнул и быстрым шагом направился внутрь доходного дома.

Он уверенно повёл их по коридору к лестнице на третий этаж. Внутри было полно городовых, которые не выпускали жильцов в коридоры и следили за порядком. Лестница поскрипывала под ногами, а жильцов, пытавшихся выйти из комнат, тут же останавливали городовые: «Стоять! Дальше нельзя!»

На третьем этаже городовых было ещё больше: двое стояли у дверей, ещё один перегородил проход к соседней комнате. Ефим Степанович кивнул им и постучал в дверь:

— Аркадий Ильич, это Рябов. Я привёл сыщиков и Петра Степановича.

— Входите, — раздался из‑за двери раздражённый голос Горюнова.

Ефим Степанович толкнул дверь и отступил в сторону, давая дорогу остальным.

Белозёров быстро огляделся: комната была просторной, с высоким потолком и широким окном; на полу в центре комнаты лежал труп женщины. У окна стоял Аркадий Ильич Горюнов, сложив руки за спиной.

Горюнов оглядел вошедших, задержал взгляд на камере в руках Лужина, потом чуть заметно расслабился:

— Наконец‑то. Пётр Степанович, тут у нас дело тонкое: хозяйка дома нашла тело, подняла крик, теперь весь дом гудит, как растревоженный улей. Нужно всё снять, пока жильцы не напридумывали себе лишнего, а дворники не «навели порядок».

— Не переживайте, Аркадий Ильич, всё сделаем, — сказал Лужин, уже оглядывая комнату и прикидывая, где лучше поставить штатив, чтобы захватить и угол у шкафа, и пол у двери.

— Тихон Фёдорович, — продолжил Горюнов, переводя взгляд на Мохова, — опроси хозяйку и тех, кто первым заметил. Ефим Степанович поможет. Только без нажима: женщина и так на грани обморока.

— Всё сделаем, ваше высокоблагородие, — кивнул Тихон и, поставив ящик с пластинами для камеры, направился на выход из комнаты.

— Василий, будь рядом со мной. Будешь помогать, — произнёс Лужин, устанавливая камеру. — Покажу, как правильно фиксировать следы.

Горюнов покосился на Белозёрова и обратился к фотографу:

— Вам ещё что‑то нужно, Пётр Степанович?

— Только время, Аркадий Ильич, — ответил Лужин. — Свет тут никудышный… Придётся повозиться.

— Вы уж постарайтесь, Пётр Степанович, — вздохнул Горюнов и вышел из комнаты.

— Василий, давай сюда саквояж, — позвал Лужин.

Белозёров направился к фотографу, внимательно смотря себе под ноги, чтобы не наступить на возможный след преступника.

— Можешь не смотреть, эти варвары тут всё затоптали, — заметив внимательный взгляд Василия, произнёс Пётр Степанович. — Сколько им ни говори, всё без толку. Сначала затопчут всё, а потом улики требуют.

Василий Игнатьевич ухмыльнулся краешком губ. Как ему это всё было знакомо.

Пётр Степанович открыл саквояж и начал доставать жестяные коробочки с порошками для снятия отпечатков, потом достал несколько кисточек с мягким ворсом, каждая в отдельном чехольчике, и, наконец, ацетиленовый фонарь с металлическим бачком.