— Помоги перевернуть его.

Тихон сразу подошёл и, подсунув руки под спину старика, помог положить его на бок.

Возле поясницы был длинный старый шрам — неровный, с грубыми рваными краями; видно было, что рану не зашивали, и она заживала самостоятельно.

Василий кивнул сам себе и вместе с Тихоном уложил старика снова на спину.

— Шрам увидели? — улыбнулся старик.

— Увидел, — Василий внимательно посмотрел в глаза старику. — Что обещал вам Барсуков, если вы будете всем говорить, что в тот день он был у вас?

Глаза Льва Прохоровича на миг дёрнулись в сторону, а голос дрогнул:

— Да что вы такое говорите, молодой человек? Он у меня был. Лечение делал.

— Лев Прохорович, вы получили серьёзную травму позвоночника. Вы не сможете больше ходить. Любой врач вам это скажет, — серьёзным голосом произнёс Белозёров.

— Но как же? А таблетки? Он говорил, есть таблетки, французские, скоро должны привезти. Очень дорогие, — на глазах старика проступили слёзы.

— Он врал вам, Лев Прохорович. Нагло врал. Мне жаль вас, — тихим голосом сказал Василий.

Старик закрыл глаза; слёзы потекли по его щекам.

Тихон хотел что‑то сказать, но Белозёров приложил палец к губам, показывая, чтобы он молчал.

Через пару минут Лев Прохорович, не открывая глаз, заговорил:

— Он пришёл ко мне вечером. Сказал, что нашёл очень дорогое лекарство. Таблетки, которые делают во Франции. Если их купить, то я смогу ходить. Но у меня нет такой суммы денег. Сдача в аренду моего дома под Москвой приносит мне небольшой доход. Его едва хватает, чтобы платить за комнату, оплачивать приходящую сиделку и еду. Остатки я отдавал Игнату Семёновичу, — старик открыл глаза и посмотрел на Белозёрова. — Он сказал, что купит лекарство на свои деньги и вылечит меня. Но я должен всем говорить, если кто‑то спросит, особенно полиция, что этот день он провёл у меня. Я согласился. Я снова хотел ходить.

— Барсуков объяснил, зачем ему это надо? — задал вопрос Тихон.

— Да. Сказал, что его жену убили, а он в это время был у себя в квартире, здесь, на втором этаже. Мол, он был один, никто не сможет подтвердить. А полиция разбираться не будет. Арестует его как единственного подозреваемого и отправит на каторгу, — ответил Лев Прохорович.

— Спасибо, Лев Прохорович, — произнёс Василий. — К вам ещё зайдёт судебный следователь — надо будет протокол подписать.

Белозёров и Мохов направились к выходу из комнаты.

— И что мне теперь делать? — услышали они голос старика.

Василий развернулся:

— Жить, Лев Прохорович. Купите коляску и чаще бывайте на свежем воздухе.

Мохов и Белозёров спускались вниз, к квартире Барсукова.

— Почему ты решил, что Барсуков уговорил старика подтвердить его алиби? — Тихон чуть придержал за руку Василия.

— Тихон, ты шрам на спине видел? — Василий посмотрел на Мохова.

— Видел, — кивнул он.

— С такими повреждениями позвоночника становятся инвалидами. Никакие таблетки это не лечат. Спроси нашего судебного врача Семёна Лукича — он подтвердит. А старик был уверен, что будет ходить. Ведь Барсуков ему обещал. Вот я и решил, что он уговорил старика, — ответил Белозёров.

— Ясно, — Тихон отпустил руку Василия.

— Сейчас, когда зайдём, молчи. Если Рябинин спросит при Барсукове, что сказал старик, я сам отвечу, — попросил Белозёров.

— Хорошо, Василий. Мне прям интересно, зачем тебе это? — Тихон смотрел на Василия.

— Увидишь, — Белозёров улыбнулся и вошёл в квартиру.

Как только Василий и Тихон вошли, к ним повернулся Рябинин:

— Что сказал сосед?

— Ничего, Аристарх Платонович. Говорит, Игнат Семёнович весь день провёл у него, — тут же ответил Белозёров, пристально посмотрев в глаза Рябинину.

— Господа, теперь вы убедились, что я не убивал свою жену? — довольным голосом спросил Барсуков.

Рябинин резко повернулся к нему, но первым заговорил Василий:

— Конечно, Игнат Семёнович. А про какие французские таблетки говорил Лев Прохорович? У меня родственница не ходит. Может, я тоже купить могу?

В глазах Барсукова на миг промелькнула растерянность, но он тут же улыбнулся:

— Молодой человек, таблетки очень дорогие. Прежде чем их покупать, я должен осмотреть вашу родственницу. Возможно, они ей не помогут.

Рябинин снова посмотрел на Василия; уголки его губ чуть дёрнулись, и он спросил:

— Василий, это всё? Мы уже можем уходить? Игнату Семёновичу всё равно придётся проехать с нами. Но поедем в окружной суд: я напишу новое ходатайство об отмене задержания. Надо, чтобы судья его утвердил.

— Да, Аристарх Платонович, конечно. Я всё понимаю, — Белозёров посмотрел на довольное лицо Барсукова.

— Дайте мне пять минут, господа. Я приведу себя в порядок. Не могу же я явиться к судье в таком виде? — Барсуков встал.

— Игнат Семёнович, будьте любезны, дайте посмотреть вашу трость, — Василий сделал к нему пару шагов и протянул руку.

Барсуков дёрнулся и убрал трость за спину:

— Я уже говорил вам, молодой человек. Я не могу без моей трости.

Рядом с Белозёровым встал Рябинин:

— Дайте вашу трость, Игнат Семёнович, — строгим голосом сказал Аристарх Платонович.

— Хорошо, Аристарх Платонович, но я буду жаловаться прокурору и судье на ваши действия, — Барсуков дрожащей рукой протянул трость.

Василий взял трость и стал осматривать. Прошло уже больше пяти минут, а он всё ещё вертел её в руках.

— Насмотрелись, молодой человек? — произнёс спокойным голосом Барсуков и протянул руку. — Прошу вернуть мне моё имущество.

— Конечно, Игнат Семёнович, конечно, — Василий протянул ему трость, держа её за навершие.

Барсуков схватил трость и потянул на себя. В этот момент Василий повернул набалдашник против часовой стрелки. Тихо щёлкнул запорный механизм, трость разделилась, и в руках Василия оказался тонкий острый стилет. В комнате сразу стало абсолютно тихо.

— Какая интересная трость, — произнёс Рябинин и добавил: — Понятые, подойдите ближе.

За спиной Белозёрова и Рябинина Горюнов показал понятым, куда вставать, чтобы они всё видели.

Барсуков отступил на шаг назад и, уперевшись в стул, сел.

— Это… Это для защиты… — выдохнув, произнёс Игнат Семёнович дрогнувшим голосом.

Белозёров внимательно осмотрел клинок, потом показал Рябинину небольшой тёмный подтёк возле самого навершия — практически между стыком набалдашника и лезвия.

Аристарх Платонович забрал у Василия стилет и показал понятым:

— Прошу внимательно посмотреть вот на это место, — он показал пальцем, куда смотреть понятым. — Предположительно, это остатки крови убитой Авдотьи Фроловой, — произнёс Рябинин.

— Я был у пациента! Он это подтвердил! — вскрикнул Барсуков.

— Нет, Игнат Семёнович. Вы у него не были, — усмехнулся Василий. — Лев Прохорович всё нам рассказал и готов подтвердить под официальный протокол допроса. Вы убедили его, что купите несуществующие французские таблетки и он сможет ходить. Хотя прекрасно знаете, что с его травмой никакие таблетки не помогут. Он инвалид на всю свою оставшуюся жизнь.

Барсукова перекосило от злости:

— Старый хрыч так хочет снова ходить, что убедить его не составило труда.

— Мы знаем, что вы были домашним врачом Глыбовой и убедили её включить в завещание пункт о супруге, — тут же заговорил Рябинин. — Потом вы стали обхаживать Авдотью, зная, что её родственница скоро умрёт. Вы торопились. Но старушка представилась раньше срока. Фролова ничего не знала о завещании. Уж не знаю, как, но вы уговорили её выйти за вас замуж сразу после смерти родственницы. А потом убили. Но за наследством вы не пошли, решив выждать время, чтобы не привлекать внимания.

Барсуков рассмеялся:

— Я всё спланировал идеально. Богатая старуха умирала от болезни. Она была очень хорошей пациенткой: исправно платила и много. Потеря такого дохода была для меня катастрофой. Она написала завещание на свою единственную родственницу, Авдотью, с которой была сильно дружна. Я убедил старуху включить особый пункт про супруга: иначе, если что‑то произойдёт с Авдотьей, всё её богатство уйдёт в казну. Старуха должна была жить ещё полгода: за это время я планировал стать мужем Фроловой. Но старушка неожиданно померла.