В прошлый раз в этот день Игоря убили через час. Сейчас у меня был час, чтобы всё это переиграть.

Лето девяносто третьего в нашем детдоме пахло пылью, жаром и котлетой из столовки.

На моём гипсе, с внутренней стороны запястья, синело шариковой ручкой: «Не продавайся». В прошлый раз я это уже просрал.

В детдоме все жили одним: вот-вот начнётся настоящая жизнь. Я уже знал другое: иногда всё решает одна вовремя прожитая минута.

Игорь верил красиво — широко, по-дурацки, с горящими глазами. В прошлый раз именно это в нём и убили первым. Тогда он ещё ничего не знал и сказал:

— Ничего, пацаны, заживём по-людски!

Лёха влез сразу — быстро, жадно, уже примеряя на себя чужую красивую жизнь как свою. Если в воздухе пахло шансом, он всегда лез первым.

— Тачка будет у меня «девятка» вишнёвая. И шмот — фирма. Кроссы — не «Абибас» с рынка, а нормальные. И жвачку буду блоками брать…

Я ждал нужной минуты.

Левая рука чесалась под гипсом, но сейчас это была не помеха, а часть хода.

— Улыбайтесь, ребята, это же память, — позвала Аня своим медовым голосом.

Аня держала на плаву весь этот дурдом — и мелких, и нас. Она подняла «Полароид» — чёрную, дорогую штуку, которая в нашем дворе выглядела как вещь из другой жизни.

Мы стояли во дворе втроём — я, Игорь и Лёха. Последний снимок до того, как этот день сломается. И в этот момент из окна главного корпуса загрохотал Наговицын:

— Золоткой упала с неба звезда…

Песню врубили на весь двор, и вся эта орда — орущая, пыльная, вечно голодная — вдруг притихла. Младшие прилипли к окнам, как к кино. Шансон звучал как обещание взрослой жизни — дешёвое, громкое и потому особенно опасное.

Аня щёлкнула, аппарат зажужжал, и карточка выползла наружу — белая, ещё слепая. Через час всё на ней уже ничего не будет стоить.

Ну а пока… Лёха выхватил фото первым — конечно, первым. Он поднёс карточку к глазам, жадно следя, как проявляется изображение:

— О, я тут вообще нормально вышел.

Игорь сразу сунулся ему через плечо.

— Дай глянуть-то.

На снимке я смотрелся серьёзнее остальных.

— Валер, ты чего такой? — Игорь ткнул меня локтем по-дружески. — Как будто уже всё знаешь.

— Уже бандит, — подхватил Лёха и сразу полез дальше, не давая моменту остыть. У крыльца стояла Вика, и он мгновенно расправил плечи, будто его уже позвали туда, где начинается другая жизнь. — Анют, давай теперь меня отдельно. Ну или с тобой. На память.

— Опять чушпанов щёлкаете? — мимоходом бросила Вика, даже не останавливаясь.

Потом скользнула по нам взглядом и лениво добавила:

— Пока вы тут на память щёлкаетесь, нормальные пацаны уже делом заняты.

Лёха только шире заулыбался:

— Меня отдельно щас щёлкнут. Я с ними кадр только порчу.

Потом ткнул меня локтем и вполголоса, уже без улыбки, добавил:

— Ты только не зависай. Рашпиль за такой взгляд и вломить может.

Аня посмотрела на него сухо, и у неё дёрнулось веко. Она уже видела в нём то, чего сам Лёха в себе ещё не замечал.

В прошлый раз я бы и этот плевок принял за входной билет. Тогда мне и одного взгляда Вики хватало, чтобы сбиться с хода. Именно на таком нас и покупали.

— Лёша, не начинай…

Игорь тут же сунул мне фотографию под нос.

— На, глянь. Чё дупля не отбиваешь, что к чему…

Я не взял. В прошлый раз взял. Хватило одного раза.

Игорь на снимке улыбался так, будто у него впереди целая жизнь.

— Ну вот, — Игорь кивнул на снимок. — Видишь? Ты как будто заранее всё решил, набыченный такой.

Заранее я решил одно: сегодня я сверну всё в другую сторону.

— Сегодня без улыбок, — сказал я.

Через час должен был приехать Бдительный и открыть нам «взрослую жизнь». В прошлый раз мы приняли это за билет наверх. Теперь я знал: такие двери открываются в один конец.

Детдом давно стал проходным двором для криминала, который выбирал себе пацанов, как товар. Сейчас я стоял ровно в той точке, где эту дверь ещё можно было захлопнуть Бдительному по пальцам.

Лёха вернулся к нам шаркающей походкой, смерил нас взглядом и борзо сплюнул под ноги.

— Чё, братва, знаете три заповеди нормальных пацанов? Не бросай своих. Не предавай и…

— Не продавайся! — тут же подхватил Игорёк, хватая правильные слова, как мяч на лету.

Лёха уже раскрыл рот, чтобы приклеить к красивому кадру красивую брехню. Но я его перебил.

— Бдительный уже подъезжает. Не сейчас.

Аня замерла с «Полароидом» в руках. Она почувствовала беду раньше остальных.

— Да он говорил к пяти, — Игорёк показал мне свои командирские часы. — Ща только пятнадцать минут!

Я не стал спорить. У двери мелькнул Шкет. Пока все смотрели на ворота, я подманил его пальцем.

— Шкет, иди сюда, побазарим.

Он боялся всего на свете, зато бегал быстро и запоминал точно. Боковым зрением я заметил, как Лёха растерянно опустил фотку и переглянулся с Игорем. Чем меньше они знали, тем меньше могли мне всё развалить.

— Чего?

— Дела на миллион баксов, — сказал я. — Если не затупишь, ещё и легендой станешь.

Мы отошли к стене. Вокруг орали, бегали, толкались. До нас никому не было дела.

— Короче, слушай сюда, — начал я. — Сейчас идёшь к телефону и звонишь ментам.

— Зачем? — Шкет заморгал.

— Скажешь так, чтобы они не думали, а ехали. В детдом ввалилась банда. Машина — В858ОР. Запомнил?

Шкет побледнел, но кивнул.

— Ну… да…

— Когда поинтересуются, кто звонит, назовёшь мою фамилию, — сказал я.

Малой замялся и выдохнул:

— Но… но… это ж Бдительного тачка…

Я положил ему руку на плечо и слегка сжал.

— Буду должен. Я по долгам плачу сразу. Не тупи. Или тебе прям нравится выглядеть шнырём?

Пацан громко сглотнул.

— П-понял… А меня Бдительный потом не пришибёт?

— Скажешь, что это я напряг, — ответил я. — Если до этого дойдёт.

Шкет прищурился.

— А чё должен будешь? — спросил он.

Вопрос был правильным. Вот за это я его и выбрал.

— Снимок на «Полароид» будет твой. Такой долг пойдёт?

В детдоме снимок на «Полароид» был не просто фоткой. Это была валюта.

— Идёт, — выдохнул Шкет и просиял.

— Тогда ноги в руки, — сказал я жёстче. — И без фокусов. Сделал — и исчез. Не смотри, чем кончится.

Шкет кивнул быстро, будто боялся, что я передумаю, развернулся и шмыгнул к двери, но я на секунду придержал его за рукав.

— Спички есть?

Шкет вытащил мятый коробок. Всё. С этого места расклад уже поехал как надо.

— Есть…

Я забрал коробок, сунул в карман шорт и только после этого отпустил мелкого.

— Язык за зубами держи.

— Угусь…

Шкет шмыгнул внутрь, а я сразу вернул взгляд к воротам. Расклад уже поехал. Главное теперь было не дёрнуться раньше времени.

Я сел на ступеньку и лениво потянул бинт с гипса, будто мне и правда было скучно. Во дворе уже заводились без меня, а мне как раз и нужно было, чтобы до времени никто не смотрел в мою сторону.

— О, Бдительный в натуре едет! — крикнул Игорь, и голос у него сорвался на мальчишеский восторг.

— Эй! Пацаны! — завертелся Лёха. — Старший едет! Давай сюда!

Во двор въехала чёрная бэха В858ОР. Из окон орал шансон, и для половины двора начался праздник: будто сама взрослая жизнь приехала за ними на чёрной машине, с музыкой, понтами и обещанием, что сегодня ты уже не детдомовский, а почти свой среди взрослых.

Младшие снова липли к окнам, старшие выкатились из тенька поближе. Бэха просигналила, встала, и двери щёлкнули.

Из машины вышли трое.

Двое — бритые, широкие, с «банками». Сразу встали позади и начали смотреть поверх голов, как на товар.

Третьим вышел Бдительный. Чуть за двадцать. Крепкий, набыченный, уже привыкший, что перед ним сами расступаются. Я знал главное: за ним стояли старшие. Остальное он уже сам натащил — манеры, словечки, чужой гонор.