Я продолжил жёстче, потому что это надо было вбить в головы намертво:

— Любой кипиш, который дойдёт до директора, — и я отсюда вылетаю.

После этого спорить было уже не с чем. Убери того, кто начал собирать своих, — и всех остальных снова распихают по местам, как и стояли раньше.

— Слушайте сюда.

Я начал объяснять пацанам мой план. Те слушали очень внимательно. Встречных вопросов никто не задавал.

— Шкет, ты глаза и уши: любой шорох — и сразу ко мне. Очкарик, ты голова: чтобы никто не затупил по времени, это на тебе. Копыто, если кто-то полезет не в тему, ломаешь ему рисунок. Игорь, ты держишь своих, чтобы никто не поплыл раньше времени.

Копыто всё-таки не выдержал и покосился на мою руку. Повязка бросалась в глаза, и вопрос у него был правильный:

— А тебя не смущает, что у тебя рука в гипсе, брат?

— Меня сейчас не гипс смущает, — я улыбнулся.

Копыто фыркнул, но спорить не стал.

— Всем понятна задача? — уточнил я.

— Понятна, — Игорь подтвердил первым.

— Да, — присоединился Очкарик.

— Сделаем, — вставил Шкет, уже готовый сорваться с места.

Копыто довольно хлопнул в ладони.

— Нормально. Пошли!

Я поднялся с корточек, стряхнул с пальцев пыль.

— Тогда всё. Расходимся и начинаем работать.

Копыто ушёл первым. Следом отошёл Очкарик, по пути ещё раз мазнув взглядом по схеме, будто запоминал её до последней царапины. Я же жестом показал, чтобы Шкет далеко не уходил, а сам подозвал к себе Игоря, видя в его глазах немой вопрос.

Игорь не стал заходить издалека. Он вообще в такие моменты был хорош тем, что не крутил, а бил прямо в нужное место.

— А чего ты про волков не сказал? — спросил он, косясь на спины уходящих пацанов.

— Потому что сейчас мы стоим за себя. Сначала каждый должен показать, чего сам стоит. Пока сами не вывозим — никакие «волки» не помогут.

Игорь не обиделся. Просто принял. Вот за это я его и держал ближе всех. Но он тут же зацепился за следующую «дыру».

— А с Лёхой чё? Его бы помощь сейчас не помешала.

— На Лёху сейчас лучше не рассчитывать, — объяснил я. — Он злой, задетый и думает не туда.

— А чё тогда делать?

— Ничего. Остынет — сам придёт, если посчитает нужным. Пока не трогай его.

Игорь ещё секунду посмотрел на меня, потом кивнул твёрдо:

— Лады…

Он развернулся и ушёл, пиная камушки под ногами.

Шкет крутился неподалёку, ожидая, как я попросил. Я подозвал пацана кивком. Он тут же нырнул ближе, быстро, как воробей на крошку.

— Чё?

— Сделал, что я просил?

Шкет кивнул слишком быстро, но по глазам было видно — не врёт.

— Да. Всё как сказал.

Я несильно хлопнул его по плечу в благодарность.

— Тогда давай. Догоняй пацанов и делай ровно то, что Игорь скажет.

— Угусь.

И Шкет тут же сорвался с места вприпрыжку. Я остался один, перевёл взгляд на схему детдома под ногами на пару секунд — всего ничего, но этого хватило, чтобы двор вокруг снова встал передо мной целиком.

Я стоял, не вытаскивая руки из карманов шорт, и поднял голову к небу. Сверху уже тянуло сумерками. День ещё держался, но свет быстро тускнел. Шум детдома вроде остался тем же: пацаны помладше бегали, ржали, но всё это уже ощущалось иначе.

Игорь был жив. Уже только ради этого день пошёл не так, как в прошлый раз. Но это был ещё не выигрыш — только отсрочка.

Я стёр подошвой схему с земли и поднял голову. До отбоя оставалось совсем немного. Где-то в корпусе хлопнула дверь — резко, сухо, не по-обычному. Я не дёрнулся. Ночью проверять собирались не мои слова. Моих людей.

Пара часов пролетела быстро. Снаружи за это время ничего не случилось. Но от этого не полегчало — наоборот. Чем тише становилось вокруг, тем сильнее чувствовалось, что вечер поджимает, а вместе с ним поджимает и всё остальное.

Лёхи за это время я так и не увидел. После нашей стычки он будто провалился сквозь землю, и это начинало давить. Если бы он просто дулся где-нибудь на лавке — одно. А когда его нет вообще… это наводило на определённые мысли.

Я прошёл вдоль коек и возле места Лёхи чуть задержался. Быстро сунул руку туда, где у Лёхи была нычка. Место простое, детдомовское: не сейф, конечно, а так — щель, тряпьё, чуть приподнятая доска, куда обычно прячут деньги, сигареты, всякую мелочь, которую лучше не светить ни своим, ни взрослым.

Пальцы сразу нашли пустоту. Я коротко выдохнул сквозь зубы:

— Вот же…

Нычка была пуста. Денег не было. Ни одной бумажки. А это уже значило почти наверняка: Лёха ушёл за забор. Сам. С деньгами.

Или… я отогнал вдруг мелькнувшую мысль подальше.

Плохо… Его помощь сейчас точно бы не помешала.

Я стоял возле койки Лёхи, когда в спальню вошла Аня. Вошла быстро, очень стараясь держать обычное лицо, но внутри уже всё ходит ходуном. Голос у неё был ровный, почти привычный, только эта ровность как раз и выдавала, чего Ане стоит её держать.

— Отбой! — скомандовала она. — По кроватям все быстро. Свет сейчас гасим.

Пацаны нехотя потянулись к койкам. Кто-то ещё буркнул что-то под нос, потянув время и шаркая тапками. Но сам ритуал был понятный до костей: воспитательница загнала всех в спальню, сейчас погасит свет. Ну а дальше — ночь, и ночью у каждого своя игра. Железные сетки коек тихо звякали, пружины поскрипывали и шуршали одеяла. Все устраивались так, как будто это был самый обычный вечер.

Аня сразу нашла меня глазами. Видно было, что она ждёт хоть какого-то сигнала: дёргаться ей, поднимать шум или ещё делать вид, что всё под контролем.

Я ответил ей только спокойной, почти мягкой улыбкой. Но Аня и без меня уже заметила главное. Несколько коек пустовали. Постели Рашпиля и его быков стояли нетронутые: одеяла как лежали, так и лежали, подушки не смяты. Она подошла ближе, так, чтобы не слышали остальные:

— Где они? — шепнула Аня.

— Не знаю.

И это было лучшее, что можно было сейчас сказать. Потому что, если начать шептать ей «они готовятся», «сейчас полезут», «надо что-то делать», она сорвётся и сорвёт весь наш расклад.

Аня ещё секунду смотрела на меня, потом перевела взгляд на пустые постели. Я не дёргался и не подливал масла в огонь. Для детдома сама по себе такая картина не выглядела чем-то невозможным. Здесь старшие, которым до выпуска оставалось недолго, периодически и раньше срывались за забор, болтались где-то полвечера, а потом возвращались под ночь или вообще к утру, как ни в чём не бывало. Взрослые это видели, бесились, грозились, но по факту давно уже смотрели сквозь пальцы, пока дело не полыхало открыто и не превращалось в скандал, который уже нельзя спрятать под ковёр.

Но я-то знал, что пацаны не пропали.

Они тоже готовились.

Аня задержалась ещё на секунду, будто всё-таки надеялась, что я скажу что-то ещё. Но я молчал. Тогда она резко выдохнула, разом проглотив и страх, и раздражение, и пошла дальше по ряду — шикать на тех, кто ещё копошился, и делать вид, что это всё ещё обычный вечер в обычном детдоме.

После отбоя спальня ещё какое-то время упрямо не хотела засыпать. Слышались перешёптывания, ворочания на скрипучей сетке и хихиканья в подушку.

Копыто взял это на себя — прошёл вдоль коек неторопливо, скользя глазами по койкам.

— Хорош базарить. Легли. Кто сейчас не заткнётся — сам уложу.

Где-то ещё по инерции пошуршало, попыхтело, но прежней вольницы уже не было. Постепенно спальня всё-таки улеглась. Слышно было, как пацаны засопели, повздыхали и наконец затихли.

Для меня это и был настоящий час икс. Я лежал молча, смотрел в потолок и отмечал про себя, что всё на местах и всё готово.

Я понимал, что Рашпиль не полезет прямо в ту же секунду, как погасили свет. Слишком рано и палевно. Им тоже нужно было выждать, пока младшие провалятся в сон.

Прошло минут двадцать, может, чуть меньше, может, чуть больше. Этого срока для детдомовской спальни хватало: младшие уже вырубились, остальные тоже начали дышать глубже и ровнее. Даже самые нервные перестали ворочаться.