— Восемнадцать. В каждом крупном городе. Мы из Хайфы. Наш клан средний по силе. Впрочем, все кланы примерно равны. Только так наша нация может выжить: если помогать друг другу, а не топить.

Я присвистнул, развернул Карту Жатвы и обнаружил, что полоса Израиля зеленая, в отличие от пятнистых арабских территорий.

— Самый высокий уровень чистильщика?

— Семьдесят шестой у Фридмана. У остальных семидесятые плюс-минус. Кстати, у Фридмана тоже есть Карта Жатвы.

— Где ваш босс взял экзоскелет?

— Получил за очень сложное задание, — механически ответила Руфина.

— Что происходит в мире, есть ли с кем-то связь? Много ли таких же конгломераций кланов, как у вас?

— Да, есть связь с некоторыми странами… — Сморщив нос, она потерла висок.

— Неужели вам не пришла мысль хотя бы поговорить со мной? Не думали о том, что лишь объединившись, человечество может противостоять жнецам?

— Попытки наладить контакт с выжившими чаще всего заканчивались предательством. На нас пытались напасть, чтобы завладеть ресурсом или поступить так же, как и вы. Но вы в своем праве, это мы к вам пришли убивать. Об одном прошу — не мучайте, убейте сразу.

Не ожидал такой адекватности от приговоренной к смерти.

— Я похож на того, кто будет вас мучить? — вскинул бровь я, она закусила губу и мотнула головой.

— Ты человечный лидер. А что у тебя за ящер? Взял питомцем варана и прокачал? — в глазах женщины блеснул интерес и тотчас погас.

— Это инопланетянин, — честно ответил я. — Метку «Отступник» я получил, когда отказался его убивать. А убивать не стал, потому что он может помочь в борьбе против жнецов.

— Жнецов? — не сразу поняла она. — А, поняла. Мы их назвали сборщиками.

— Еще вопрос, — сказал я, — видели ли вы еще у кого-то такую базу, как у нас?

Она мотнула головой.

— Ни у кого. Обычно это бетонные бункеры или здания с отпугивателями. Денис, вижу, ты адекватный человек, потому прошу для себя и остатков нашей группы смерти. Забирайте уровни своим контролером, и дайте нам уйти.

— Руфина, мне не хотелось бы тебя убивать.

— Я потеряла лидера, в которого верила, и свою землю, за которую много лет проливала кровь. Моя восемнадцатилетняя дочь обратилась у меня на глазах… Я устала и больше не вижу смысла в этом бессмысленном истреблении друг друга.

— Спасибо, Руфина, — сказал я, поднимаясь.

Она молча подняла перед собой руки в наручниках, но я мотнул головой.

— Извини, не сейчас.

Я уже стоял у двери, когда решение созрело само.

— Подожди. Сколько людей осталось на планете? У Фридмана были данные?

Руфина кивнула, не поднимая глаз.

— Системный счетчик популяции. Одна и девяносто девять сотых процента от дожатвенного населения. Йорам озвучил на совещании координационного центра за неделю до нашей миссии.

Я прикинул в уме: одна и девяносто девять сотых от восьми миллиардов — около ста шестидесяти миллионов. Вроде бы много, но это вся планета, включая грудных детей, стариков и нулевок, которые не в состоянии убить даже самого тощего бездушного.

— А чистильщики? Сколько прошли в Третью волну?

— Каждый час появляются новые, — она помолчала. — Но всего около сотни на всю планету. Это последние данные, которые знаю.

Сотня или меньше. Я попытался осмыслить это число. Из ста шестидесяти миллионов выживших меньше сотни человек взяли 50-й уровень. Ноль целых, ноль… нет, даже считать не буду, настолько мизерный процент.

— Что с Европой? — спросил я, вспомнив черные пятна на карте.

— Мертвые зоны. Ядерные станции остались без персонала — операторы обратились или сбежали. Франция, Бельгия… там больше полусотни реакторов. Резервные генераторы охлаждения работали неделю, потом все. Фонит так, что даже бездушные дохнут. Германия чуть лучше, но ненамного.

— Япония?

— Черная, полностью. Ядерная катастрофа.

Мне хватало ума не спрашивать про Россию при израильтянке, но Руфина, будто прочитав мысли, сказала:

— Москва держится. Три или четыре клана, но координации, как у нас, нет — каждый за себя. Урал тоже. Дальний Восток — неизвестно, связи нет. Из русских чистильщиков в Третью волну прошли, кажется, четверо.

Четверо наших. Интересно, знают ли они обо мне?

— Что за фиолетовые зоны на карте? — спросил я.

Руфина вскинула глаза.

— Иссахар тоже обратил внимание. Никто не знает. Они появились недавно и расширяются. У Фридмана есть версия, что это как-то связано с прибытием Охотников, но доказательств нет.

— Спасибо, Руфина. Я над твоей просьбой подумаю.

Из ее камеры я вышел с мыслью, что не так уж много потенциальных охотников за моей головой. Шесть волн по десять: шестьдесят человек. Если система тянет из числа квалифицированных, она быстро исчерпает запас желающих. Впрочем, может, клановые группы набираются из претендентов любого уровня, а 50-й нужен только лидеру, тогда мой расчет ни черта не стоит.

Лиза ждала меня в коридоре и без предисловий сказала:

— Нужно поговорить о «Перераспределении». Идем.

Она привела меня в модуль, где держали молодого израильтянина — худощавого парня лет двадцати пяти с коротко стрижеными рыжеватыми волосами. Звали его Дарон, и был он 47-го уровня.

— Садись, Ден, — сказала Лиза, и я сел на край кровати напротив.

Парень смотрел на меня без ненависти, скорее с усталым любопытством. В его глазах не было той мертвечины, что у Руфины, — видимо, дебаф от потери лидера у каждого проявлялся по-разному.

— Что произошло с первым, который умер? — негромко спросил я у Лизы.

Лиза призналась:

— «Взыскание» работает грубо, забирает все разом, конвертирует в кредиты. Нови, парень, его звали Нови, когда я обнулила его до единицы… Он закричал, забился, а потом откусил себе язык. Очень быстро.

У меня сжался желудок. Парень-израильтянин, услышав имя сослуживца, отвернулся к стене.

— А «Перераспределение»? — спросил я, потому что ради этого мы сюда пришли.

Лиза кивнула на пленника.

— Другой принцип. Новый талант, четвертый уровень контролера. Я забираю уровни у него и направляю что-то типа энергии упокоений конкретному бойцу напрямую, минуя конвертацию в кредиты. КПД намного выше, но это… очень больно. Это как нервы живьем вырывать. И донор должен согласиться отдать уровни добровольно.

Я посмотрел на израильтянина.

— Дарон, ты слышал? Мне нужны твои уровни, чтобы выжить, а если я выживу, выживет весь мой клан, и ты вместе с ним. Обещаю: не обнулю тебя в ноль. Руфину пообещал не убивать, тебя тоже. Вступишь к нам в клан, если захочешь.

— А если не захочу? — хрипло спросил он.

— Тогда отпущу, когда закончится наказание жнецов. Это я тоже обещаю.

Дарон молчал секунд десять, потом кивнул. Сложилось впечатление, что не мне, а самому себе.

Лиза подошла к нему, положила ладони ему на виски. Пленник вздрогнул, но не отстранился. Она прикрыла глаза, и я увидел, как по ее рукам потекло тусклое золотистое свечение — не яркое, скорее похожее на отсвет заходящего солнца на коже.

Дарон застонал, запрокинув голову.

Свечение уплотнилось, потянулось от Лизиных пальцев ко мне, и я ощутил это физически: жар в солнечном сплетении, волна, от которой перехватило дыхание.

— Минус пять у него, — тихо сказала Лиза. — Плюс два тебе. На самом деле конвертация не так линейна, зависит от того, какого уровня донор и реципиент. Как понимаешь, тому же Коле пять уровней Дарона вылились бы уровней в десять, так как он слабее…

Слушая ее, я заметил, что уровень Дарона просел до 42-го. Парень тяжело дышал, зрачки его были расширены, но сознания он не терял. Я кивнул ему:

— Спасибо. Отдыхай.

— Хренов вампир, — выругался он.

Честно говоря, мне хотелось, чтобы передача уровней происходила иначе. Чтобы можно было запасти их и передавать в нужный момент, например, когда моя «активность» сильно просела во время боя. Но и так результат был очень и очень неплох: наконец я ощутил, что выздоровел весь! Хотелось взлететь, энергия так и бурлила! Жаль, ненадолго, и скоро «активность» снова начнет падать.