Нойман медленно повернулся. На его утонченном, аристократическом лице не дрогнул ни один мускул. Глаза смотрели на адъютанта с пугающей пустотой.

— Продолжайте.

— Батальон вспомогательной полиции снялся с позиций, — Клаус сглотнул, вытянувшись в струну. — Почти две сотни человек, герр полковник. Они забрали все стрелковое оружие из оружейной комнаты, боекомплект, подчистили склады с провизией и увели обоз. Судя по следам, они ушли еще до полуночи. Направились в лесной массив.

В кабинете стало так тихо, что Клаус отчетливо услышал монотонный стук дождевых капель о карниз. Он ждал вспышки ярости, крика, полетевшей в стену пепельницы — того, как реагировало большинство тыловых офицеров на подобные катастрофы. Но Нойман лишь медленно подошел к столу и опустился в кресло, глубоко призадумавшись.

Почти две сотни. Даже с учетом потерь в ночном бою — это около ста девяноста вооруженных, знающих немецкие порядки, умеющих стрелять людей с обозом. С тактической точки зрения — это две усиленные роты, способные держать круговую оборону. С политической — абсолютная катастрофа.

Рука полковника легла на столешницу. Его тонкие, длинные пальцы привычным движением нащупали тяжелую рукоять. Это был нож из лучшей золингенской стали, с дубовыми листьями, выгравированными на гарде. Личный подарок Ноймана. Оружие, которое он вручил своему крестнику за Французскую кампанию.

Нож был тщательно вычищен. Нойман провел большим пальцем по холодной стали гарды. Недавнее донесение от их агента — «крысы», завербованной из числа самих лесных бандитов, — теперь играло совершенно новыми красками. Сначала оно казалось наглой дезинформацией: агент докладывал, что предатели есть везде, что зараза уже проникла в гарнизоны, и скоро лес получит пополнение из тех, кто служит Рейху.

И вот — Рогачев.

Полковник чуть прищурился. А что, если бунт начнется прямо здесь? Прямо сейчас его самые доверенные люди из СД негласно шерстят казармы, проверяют каждого, кто вызывает малейшее подозрение. Напряжение в городе и без того можно было резать этим самым ножом. Эти лесные бандиты… Сколько их ни вешай, сколько ни расстреливай, они лезут изо всех щелей, словно плодятся в самой грязи. Но это временно. В конце концов, немецкая машина перемелет их всех. Они выжгут этот лес, выдавят партизанских крыс на открытое пространство и безжалостно раздавят.

— Они дезертировали не просто так, герр полковник, — осторожно нарушил тишину Клаус. — Этот сброд, пригнанный нами из других областей, слишком труслив для самостоятельной игры. Чтобы уйти в лес, им нужен был вожак или… или те, кто их там примет.

— Вы делаете успехи, Клаус, — слова Ноймана прозвучали сухо и резко, заставив адъютанта вытянуться еще сильнее. — Такая масса вооруженных перебежчиков — это прецедент. Это позор. Если сегодня этот сброд уйдет безнаказанно, завтра весь наш тыловой гарнизон начнет смотреть в сторону леса. Страх — единственное, что удерживает этот скот в повиновении. Мы должны выжечь эту заразу каленым железом. Показательно утопить этот бунт в крови, чтобы ни у одной свиньи больше не возникло даже мысли о предательстве.

Нойман начал вращать нож на полированной поверхности стола. Лезвие чертило идеальные круги.

— И, разумеется, они идут не наугад, — продолжил полковник, и его голос упал на полтона, став почти бархатным. — Лесные бандиты стягивают силы. Они собирают все разрозненные отряды в один кулак. Если эта банда получит такое значительное пополнение с боекомплектом, они перестанут быть просто занозой для местной комендатуры. Они превратятся в армию. И если они обоснуются там, создав единый укрепрайон, где мы окажемся завтра? Они начнут планомерно вырезать наши патрули и громить склады.

Нойман резко остановил вращение ножа. Острие смотрело точно на адъютанта.

— Записывайте приказы, Клаус. Первое: поднять по тревоге моторизованные группы полевой жандармерии. Перекрыть все перекрестки и мосты в радиусе пятидесяти километров от Рогачева. Второе: радируйте частям егерей, которые сейчас прочесывают лесной массив. Пусть бросают свои текущие квадраты и стягиваются в кольцо. Они должны взять след этого батальона и уничтожить его. Мне нужно, чтобы они загнали их, как тупой скот на бойню, до того, как те успеют соединиться с основными силами партизан.

— Герр полковник, если мы стянем всех егерей в один квадрат, остальные сектора леса останутся без контроля… — начал было Клаус.

— Плевать, — ледяным тоном оборвал его Нойман. — Если эти люди дойдут до основного лагеря бандитов, нам скоро вообще нечего будет контролировать в этом округе. Третье: немедленно свяжитесь с аэродромом люфтваффе. Я требую поднять в воздух все доступные «Шторхи» и «Рамы». Такая толпа с телегами оставляет след, как стадо слонов. Колеи на мокрой траве, сломанные ветки, брошенный мусор. Искать с воздуха. При обнаружении — не ввязываться, только наводить и корректировать наземные группы егерей.

Нойман поднялся из-за стола, сжимая в руке нож Ганса. В его взгляде читалась лишь расчетливая, холодная жестокость.

— Передайте по всем постам и частям вспомогательной полиции. Если кто-то из беглецов отстанет, испугается и решит сдаться — принимать без стрельбы. Обещать полную амнистию. Кормить, поить, вытягивать всю информацию о маршруте.

Клаус быстро записывал в блокнот, кивая при каждом слове.

— А после допроса? — уточнил адъютант.

— Вешать, — спокойно ответил Нойман, словно речь шла о списании испорченных портянок. — Публично, на площадях, с табличками на шеях. Чтобы каждая местная собака видела: предательство Рейха означает смерть на веревке. Никаких расстрелов. Только петля.

Полковник подошел к Клаусу вплотную. Адъютант почувствовал запах дорогого табака и холода, исходивший от Ноймана.

— И самое главное, Клаус. Передайте командирам поисковых групп лично. Дронов. Этот русский командир нужен мне живым. Я хочу видеть его в этом кабинете. Тот, кто прикончит его при задержании, сам отправится в штрафной батальон. Остальных можете стирать в порошок. Выполнять.

— Яволь, герр полковник! — Клаус щелкнул каблуками, развернулся через левое плечо и почти бегом покинул кабинет.

Нойман остался один. Он подошел к окну. Дождь усилился, заливая стекло сплошным мутным потоком и превращая улицы в непроглядное серое месиво. Полковник поднес нож Ганса к лицу, задумчиво проведя большим пальцем по холодной гарде с дубовыми листьями. Механизм уничтожения был запущен. Теперь лесу предстояло умыться кровью.

Интерлюдия

19 июня 1942 года

Рогачевский район. Старая просека

Рассвет пришел без красок, просто сменив черную темень на мутную серость. Небо моросило мелким дождём. Эта взвесь плотно стояла в воздухе, въедалась в одежду и делала сукна шинелей пудовыми. Лес словно вспотел изнутри: по стволам сползали холодные капли, а низины до краев залило густым белесым маревом, в котором любой силуэт растворялся уже через двадцать шагов.

Белый со своей группой месил раскисший суглинок, забираясь вверх по склону. Костенов брод остался позади. Подошвы то и дело ехали по скользким корням и мокрой прелой листве. Люди шли молча, ловя ртами сырой воздух. Главное было сделано: переправа оказалась чистой. Никакой мышеловки. Связная не соврала.

Белый вскинул сжатый кулак. Цепочка идущих мгновенно рассыпалась вдоль заросшей просеки.

— Привал. Пять минут, — бросил командир вполголоса. — Захар, Пётр — смотрите в оба.

Группа выдохнула. Бойцы оседали прямо на мокрую землю или приваливались плечами к соснам, давая отдых гудящим ногам. Молодой пулеметчик Егор, сдернув промокшую насквозь пилотку, размазал грязь по лицу влажным рукавом и насторожился.

— Тихо-то как… — неуверенно пробормотал он, силясь пробить взглядом серую пелену. — Даже птиц не слышно.

Белый, наощупь проверивший фиксацию диска на автомате, замер рядом, ввинчиваясь хмурым взглядом в немую чащу.

— В том-то и дело, — напряженно процедил командир. — Лес будто вымер. Ни звука. Сидите здесь, держите сектор. Проверю просеку.