Он шагнул в сырой подлесок, мгновенно растворившись в серой мороси. Бойцы замерли на своих местах, сливаясь со стволами сосен. Семён машинально проверил ход затвора, а Журавель опустил голову, тяжело дыша полуоткрытым ртом.

Белый отмахал полсотни метров, ступая четко, осторожно перенося вес с носка на пятку. Тревога нарастала с каждым шагом, сдавливая горло. Он думал о своих людях, оставшихся у просеки. Там сидела целая группа, уставшая, осевшая на привал — неповоротливая и уязвимая цель. Если немцы закроют квадрат и возьмут их в клещи, отходить будет некуда, в этом болоте их перебьют в мгновение ока. Фронтовая чуйка, намертво въевшаяся в подкорку за год войны, буквально вопила об опасности. Кожа на затылке натянулась и пробежал неприятный холодок.

Белый опустился животом на мокрый мох у самого края обрыва, где кустарник редел, открывая вид на раскисшую грунтовку.

Сквозь монотонный шум дождя пробился чужеродный звук. Он вползал в уши вязко, постепенно уплотняясь с каждой секундой — низкий, ровный гул.

Командир плотнее вжался в стылую землю, приложив ухо прямо к грязи. Почва отдавала ритмичной дрожью. Моторы. Целая колонна техники месит грязь, двигаясь точно к их квадрату. Сердце ухнуло вниз: времени на отход почти не оставалось.

Белый медленно приподнялся на локтях, осторожно раздвигая мокрые ветки можжевельника. Там, внизу, из сизого тумана уже начали вытягиваться первые угловатые серые силуэты.

Это была старая, еще до войны накатанная лесовозная дорога — единственная в этом квадрате просека, достаточно широкая, чтобы пропустить технику. Под тяжелыми скатами разъезжалась жирными пластами размокшая глина. Первыми ползли тентованные трехосные «Опель-Блицы». Далеко по такой распутице они не уйдут, сядут на мосты на первом же серьезном подъеме, но немцам этого и не требовалось. Машины служили лишь транспортом для быстрой переброски пехоты к узловым точкам. И грузовиков этих было слишком много.

За ними, натужно ревя моторами и кидая из-под колес ошметки грязи, ползли мотоциклы с колясками. Даже сквозь серую хмарь Белый разглядел металлические полумесяцы горжетов на груди у седоков. Полевая жандармерия. Эти в лесную чащу не сунутся, их задача — намертво перекрыть съезды, развилки и мосты, отрезая пути к отступлению.

В груди похолодело. Мозг командира мгновенно оценил масштаб и отсек лишнее: ради одной скромной разведгруппы такую армаду в болота не гонят. Это не рядовой патруль и не перехват у брода. Эту петлю накинули на куда более крупную шею. Немцы явно всё знали. Весь этот загон с жандармерией и техникой предназначался для перебежчиков. Батальон Тарасова шел прямиком в расставленный капкан.

Ветер ударил в лицо, бросив снизу отрывистый, многоголосый лай. Овчарки.

Белый напрягся всем телом. Пальцы намертво впились во влажный мох. Он резко скосил взгляд правее, в густой лесной массив ниже по склону. Там сквозь стволы мелькали фигуры проводников. Собаки!

Холодный пот проступил на лбу. Если ветер сейчас хоть немного вильнет, если потянет сверху вниз — псы учуют их. Там, в полусотне метров за спиной, сидит вся его группа. Уставшие, пропитанные потом мужики на привале — идеальная мишень. Застигнут врасплох, прижмут к обрыву и перебьют. Белый замер, вжавшись в землю, не смея даже глубоко вдохнуть.

Но проводники уверенно тянули поводки дальше, проходя параллельно позиции разведчиков. Моросящий дождь прибивал запахи к земле, а удачный встречный ветер спасал группу Белого, снося их запах вглубь чащи. Собаки явно работали в поиске, прочесывая местность «челноком». Немцы явно знали маршрут, по которому должны были выйти перебежчики, и теперь просто раскидывали широкую сеть по всему квадрату, намертво перекрывая подступы.

И словно в подтверждение худших опасений, над головой раздался надрывный, пульсирующий гул. Сквозь низкую, рваную облачность вынырнул двухбалочный силуэт «Рамы». Немецкий корректировщик шел на бреющем полете, едва не цепляя брюхом верхушки сосен, методично закладывая круги над лесом и координируя с воздуха наземную облаву.

Но хуже всего было то, что происходило в самом лесу ниже по склону. В просветах между мокрыми стволами Белый увидел их. Серо-зеленые плащ-палатки, укороченные карабины, выверенные, экономные движения. Горные егеря. Идеальные лесные охотники. Они шли не таясь, шли широким бреднем, грамотно прочесывая квадрат за квадратом и готовясь выдавливать всё живое в нужном им направлении.

Пазл сложился окончательно. Жандармерия отрезает пути отхода. Егеря готовят капкан. Авиация не дает поднять головы. Собаки не дадут оторваться. Немцы точно знали про переход батальона рогачевцев, и теперь эта слаженная машина смерти разворачивалась прямо у них на пути. Тарасов вел своих людей прямиком в распахнутую пасть.

Белый бесшумно отполз назад, скатился по склону и быстрым, пружинистым шагом вернулся к группе.

— Немцы. Много. Идут широкой облавой, — коротко бросил командир, падая на колено рядом с радистом. — Не по нашу душу. Батальон обкладывают.

Бойцы подобрались. Журавель помрачнел, желваки на его скулах заходили ходуном — он отлично понимал, что если эта армада встретит растянувшуюся, отягощенную обозом колонну перебежчиков, их просто раскатают в кровавую слизь. Семён молча, одним коротким движением передернул затвор автомата. Молодой пулеметчик Егор побледнел, его пальцы с силой впились в мокрое дерево приклада, но взгляд остался твердым.

— Что делаем, командир? — не отрывая напряженного взгляда от леса, спросил Пётр.

— Рацию, — приказал Белый.

Радист уже скинул с плеч тяжелый зеленый ящик рации «Север». Привычным, отработанным движением Захар закинул провод лучевой антенны на высокую ветку сосны, а клемму противовеса воткнул прямо в сырую землю. Быстро защелкал тумблерами, крутя верньеры настройки и ловя частоту.

Белый опустился рядом, перехватил у Захара тяжелый угольный микрофон, а металлическую чашку наушника плотно прижал к уху.

— «Гранит», я «Клин-один». Как слышите? Прием, — голос командира звучал ровно, как натянутая струна, прорезаясь сквозь шум дождя.

Сквозь треск статики пробился голос радиста штаба, затем частоту забрал Лебедев:

— Слышу вас, «Клин». Докладывайте. Прием.

Белый жестко вдавил кнопку тангенты на микрофоне.

— Точка «Брод» чиста. Засады нет. Прием.

Он отпустил кнопку на секунду, формулируя главное. Передавать нужно было быстро, короткими фразами. Долго висеть в эфире нельзя — немецкие «слухачи» не дремлют, мигом засекут работу станции и накроют квадрат минометами. Снова нажал тангенту:

— В моем квадрате плотное движение. Жандармерия, егеря, собаки. Над нами «Рама». Разворачивают сеть по вектору движения «Притока». Берут в кольцо. Им грозит полное окружение. Прием.

Еще одна пауза. Белый смотрел поверх голов своих бойцов туда, где за деревьями смыкалось невидимое кольцо. Пальцы сжали микрофон.

— «Гранит», разрешите работу на отвлечение. Мы свою задачу выполнили. Можем ударить с фланга, потянуть внимание на себя, дать им окно для прорыва. Прием.

Он отжал тангенту и прижал наушник плотнее.

Рация молчала.

Секунда. Две. Пять. В эфире стояло только мертвое, равнодушное шипение статического электричества. Дождь методично барабанил по брезенту плащ-палаток. А снизу, из-за обрыва, словно отсчитывая последние минуты до бойни, всё отчетливее доносился тяжелый, утробный рык немецких моторов.

Егор смотрел на командира, затаив дыхание. Белый молчал, не сводя потемневшего, жесткого взгляда с черной ребристой поверхности микрофона в своей руке.

Внезапно сквозь шипение прорвался голос штаба. Разобрать слова для остальных было невозможно — мембрана наушника лишь сухо каркнула серией коротких командных фраз.

Бойцы видели только лицо Белого. Видели, как на его скулах заходили желваки. Как потемнели глаза. Как он медленно, словно рука налилась свинцом, отнял наушник от уха.

Белый молча вернул гарнитуру радисту. Посмотрел на группу.