Только это тоже очень опасно — слишком велика разница между Возвышениями.

То, что для Предводителя станет поводом стать сильнее, — Мастера убьёт.

Моя стихия способна справиться со стихией бога третьего лжеИспытания Неба.

Конечно же, она способна отравить более слабого, чем бог секты. Одним лишь прикосновением.

Но всё можно преодолеть. Вон, змей бегает, отжирается, и ничего, не оставляет после себя смертельных ран в теле мальчишки, хотя змей и есть моя воплощённая стихия, предел её понимания.

Я поднял перед собой ладонь и сосредоточился.

Не на том, чтобы создать змея, для этого и напрягаться не нужно, достаточно простого желания.

Я сосредоточился, чтобы создать тусклую-тусклую искорку. Даже не искорку, а капельку. Едва-едва ощутимую капельку тумана.

Через миг, едва она проявилась, одёрнул себя.

Нет, нет, нет!

Нет, слишком сильно, слишком ярко, слишком плотно.

Капелька — это чересчур.

Слабее.

Ещё слабее.

Е-щё сла-бее. Е-щё…

Да… да, пожалуй, вот так.

Пять вдохов я пристально и недоверчиво вглядывался в едва заметный кусочек тумана над ладонью. Скорее, даже кусочек облачка дыхания в прохладный день, его тень, намёк. Почти незаметное, без капли синевы, облачко прозрачности над ладонью.

То, что нужно.

Поднял взгляд и крутнулся на месте, выискивая нужное мне место.

У меня есть два пути.

Путь первый — поместить этот туман в узлы, которые относятся к воде, и сместить таким образом общий баланс тела. Наполнить водой узлы впадин и рек.

Путь второй — поместить этот туман в узлы, которые относятся к огню, и сместить баланс, подавляя огонь. Заполнить ущелья туманом воды. То, что я делал у себя, излечивая повреждения от огня Пратия.

Правильнее выглядит второй путь. Первый же выглядит неверным и опасным.

Я двинулся к первому из узлов-ущелий. Узкому, какому-то перекрученному, ощутимо пышущему жаром от стен. Вот уж точно — ущелье. Ущелье огня.

Подняв ладонь, я словно сдул с ладони облачко, намёк на туман.

Оно отлетело, плавно и медленно опустилось на дно ущелья. И в тот же миг что-то неуловимо изменилось. Нет, жар от стен ещё ощущался — чужой, неприятный, — но уже не такой злой.

Спустя тысячу вдохов и пять десятков наполненных дыханием тумана узлов я убедился — всё так — я не ошибся.

Меридианы мальчишки всё ещё вспыхивали огнём, но это случалось всё реже, искры и вовсе почти пропали, облака-вспышки уже не были такими алыми, угли не вспыхивали так жарко, как в начале, — жалкие подобия самих себя прошлых.

Ещё спустя тысячу вдохов буйство огня во тьме тела и вовсе закончилось.

Вокруг была только темнота тела и тусклое сияние меридианов. Ну и тьма ран, мелькания змея, который явно вошёл во вкус своей охоты, и едва заметная дымка моей стихии, что наполняла узлы-ущелья.

Но удалось ли мне победить Пиан Ша? Или же я просто истощил, замечу, временно истощил огонь в теле мальчишки, и всё вернётся к прежнему, стоит мне только убрать хоть что-то… Вот на что мне нужно узнать ответ.

Я открыл глаза, облизнул пересохшие губы и хрипло приказал Дориму, который, похоже, даже не шевельнулся за всё это время:

— Приведите мальчишку в сознание.

— Хм, — выдохнул тот себе под нос, но уже через миг коротко позвал кого-то мыслеречью.

А ещё через десять вдохов в комнату стремительно ворвались двое. Один седой старик что-то там сделал с флагами двух формаций, а другой отправил в мальчишку технику.

Пять вдохов — и мальчишка открыл глаза, встретился со мной взглядом, поднял брови, зашарил вокруг руками, пытаясь понять, где он и что с ним, увидел стариков, увидел Дорима, хрипло, слабо прошептал:

— Глава? Я…

— Потом, — оборвал я его. — Погрузись в себя, будь готов бороться с Пожиранием.

Мальчишка вздрогнул, сглотнул, крепко зажмурился.

Я сделал точно так же — закрыл глаза в очередной раз, оказываясь вновь внутри него.

Его духовный образ, его обращённое внутрь внимание в этот раз было здесь — худой, полупрозрачный, с растерянным лицом — он озирался по сторонам, словно видел своё тело первый раз. Хотя такое — выжженное, израненное — точно в первый.

— Готов? — спросил я.

— Я вас слышу? — изумился он.

Я потребовал:

— Готов?

Тот покачал головой:

— Нет, старший, но разве это что-то изменит?

Мимо проскочил змей, раздосадованно щёлкая пастью. Мальчишка сам распахнул рот, уставившись на змея.

— Соберись, — приказал я. — На счёт три. Раз. Два. Три.

Мальчишка вздрогнул, сжал кулаки, втянул голову в плечи, видимо, готовясь, что на него сейчас Пожирание обрушится во всю силу.

Но я лишь едва-едва ослабил Круговорот в ладони тела, своего, там, снаружи.

Позволил чуть больше силы Неба касаться тела мальчишки.

Затем ещё чуть и ещё.

Спустя сто вдохов я и вовсе отменил Круговорот.

Следом так же медленно истончил защитный барьер из стихии вокруг наших тел.

И вот тогда мальчишка вздрогнул снова, зашипел, а меридиан Хит-Ан, идущий от средоточия к ногам, запульсировал алыми искрами от истока до самого Ки-Ча. Уже не безобидные далёкие светляки, а жадные, опасные муравьи, которые бывало сжирали города в Первом.

— Соберись! — с нажимом повторил я. — Это твоя стихия. Ты её хозяин.

— Старший, — мальчишка затрясся при виде того, как искры на меридиане разгораются, сливаются, порождают алые всполохи, сглотнул, словно у него здесь могло пересохнуть горло. — Я уже пробовал, старший. Она…

Я зло поджал губы, а через миг обратился к своему таланту и, вывешивая над мальчишкой «Уверенность», «Упорство» и всё то, что я успел опробовать на учениках, оборвал его:

— Соберись! — вот теперь мальчишка решительно кивнул, расправил плечи. — Ты хозяин своей стихии. Как рука не может ослушаться тебя, так и стихия должна слушаться тебя и только тебя. Это твой огонь и только твой. Ты его хозяин. Подчини его. Подчини его!

Мальчишка пыхтел, скрежетал зубами и стискивал кулаки так, что у него руки иногда дрожали до самых плеч.

Но тысячу вдохов спустя он сумел справиться, и алая пульсация меридиана стихла, исчезла полностью. Вспыхнувшую в другом месте он задавил и вовсе за двести вдохов, ухмыльнулся самодовольно, но я развеял один из клочков тумана, и улыбка словно застыла на его белом лице.

Искры, пульсации и даже вспыхнувший огонь он сумел погасить и подчинить, замер в новом равновесии с собой и своим огнём, но я понял, что, продолжая вот так вести его за руку шаг за шагом, я рискую не то что на битву на Аджаме опоздать, а опоздать даже на уничтожение и перерождение клана Дизир, который будет идти шаг за шагом несколько месяцев.

Так дело не пойдёт. Я не могу пообещать уйти на пять дней и пропасть на год, сколько бы знаний здесь ни хранили Кавиот. Да и хранили ли они их столько, бывшие слуги, дважды изгнанники?

— За мной, — приказал я.

Спустя двадцать вдохов мы зависли у первого из узлов ущелий, вернее, у ближайшего. Не помню, как его верно называть, но это умствование из книг сейчас совершенно неважно.

На дне тёмного ущелья горел ясный, уверенный голубой свет — моя стихия, мой туман.

— Видишь? — спросил я.

— Что видишь, старший?

— Ясно, — поджал я губы.

Неожиданно. Возможно, сказывается разница Возвышения и уровень понимания стихии.

— Держишь равновесие?

— Держу, старший, — сглотнув, ответил мальчишка. — Не уверен, что рискну уснуть, но держу, старший.

Уснуть. Я потёр бровь. Как это напоминает мне проблему с тьмой в Тау-Ча-Крон. Тогда я тоже боялся, что засну и тьма меня сожрёт.

— Научишься держать и во сне, — глухо пообещал я мальчишке, продолжил, обрывая его ответ: — Возьми свою стихию. Покажи мне её.

Мальчишка снова тяжело, с усилием сглотнул — едва заметный кадык дёрнулся вверх-вниз на тощей шее — вытянул перед собой руку ладонью вверх.

Спустя десять вдохов над ладонью начали кружить едва заметные искры, затем они окрепли, сплелись в крохотный красный дрожащий лоскуток.