— Я думал, у тебя одна стихия, — сказал Яков. — Чего ж ты молчал? Чего водой плескался, если у тебя такое в рукаве?

— Две стихии вообще редкость, — вставила Катя. — Но и редкость эта без толку чаще всего. Сильную держишь, слабую забрасываешь, потому что распыляться глупо: лучше одну довести до ума, чем две до середины. Так что если у тебя вторая сильнее первой, — она посмотрела на Виктора прямо, — то ты делал ровно наоборот. Зачем-то.

— Зачем-то, — повторил Виктор и кивнул, соглашаясь не с насмешкой, а с самим вопросом. Помолчал, явно думая, с чего начать, и начал не с золота, а издалека: — Вы про род Соколовых что-нибудь слышали?

Мы переглянулись. Это была фамилия Виктора, но я всегда думал, что он безродный, как и я.

— Род этот, — сказал Виктор, видя, что никто не отвечает, — очень старый. Обитает на другом конце планеты, далеко отсюда. У Соколовых свое владение, в дела планетарной политики они не лезут, со своей территории почти никогда не выходят, и о них тут потому почти не помнят. А зря. Соколовы Империи нужны для одного. — Он чуть поднял подбородок в сторону окна, за которым, под одним с нами небом, спала столица. — Они узда. На вот этих.

— На Кавелиных? — Артем недоверчиво хмыкнул. — На правящий род?

— На правящий род. — Виктор сказал это ровно, как говорят давно известное. — Кавелины правят планетой, но и над правящими кто-то да стоит. Случись Кавелиным однажды захотеть слишком много, выйти из-под власти Империи — на этот случай и держат Соколовых. Чтобы было кому прийти и поставить на место. Соколовы не подчиняются Кавелиным или наместнику. Они вообще никому не подчиняются, кроме императора. Кавелины им не указ, но и они Кавелиным без настоящего повода не указ тоже. Так оно и стоит ровно, пока никто не качнул.

Я слушал и складывал факты про себя. Турнир, на котором мы дрались, чтобы взять второе место и порадоваться, был для кого-то полем, где сходились силы, рядом с которыми наша семерка весила не больше блохи. Под ребрами знакомо потянуло — тем же, чем тянуло утром, по дороге в ректорский кабинет: я опять забрел не в свой размер.

— А золото при чем? — сказал я.

— Золото и есть наша магия. — Виктор повел кистью, и в воздухе над ладонью на миг качнулась маленькая, неяркая золотая искра и тут же погасла; даже на нее у него едва хватило сил. — Родовое пламя Соколовых. Заточено оно против одного: против кристалла. Пламя вообще крошит кристалл, любое, это вы и сами видели. А наше солнечное — лучше всякого. Одно под другое, как ключ под замок. Потому я тебе тогда и сказал, Саша, чтобы ты против их корки бил жаром, а не сталью. Я знал, о чем говорю.

Я кивнул, не прибавив ничего лишнего.

— Так чего ты молчал-то? — не отставал Яков.

— Родовое пламя нельзя жечь на публике без разрешения рода, — сказал Виктор. — Просто нельзя, и все. Тем более я не из тех, кому могут пойти навстречу и сделать поблажку. — Он усмехнулся, коротко и невесело. — Я из мелкой побочной ветви, дальней. Какое-то время назад произошло… кое-что. И меня вовсе изгнали. Изгнанник, отщепенец, как ни назови. Из рода вышел, но фамилию и магию мне оставили. Только с одним условием: пламя держать в ножнах. Поэтому я и ушел в воду. Загонял себя в нее как можно глубже, чтобы не сорваться на то, что нельзя. Держался от своего пламени подальше, как от края.

— А теперь ты засветился, — сказал я.

— Ага. — Виктор смотрел в потолок, спокойно. — На сто тысяч человек и на духовые экраны. Этого они не простят, — он повел плечом, — придут и заберут.

В палате стало очень тихо.

— Заберут — это как? — осторожно спросил Артем. — Это что значит?

— Не убьют, если ты об этом. — Виктор сказал это почти мягко, догадываясь, о чем тот думает. — Соколовы своих, даже бывших, не режут за такое. Но и учиться в Вязьме мне больше не дадут. Заберут, отправят служить, куда укажут, и спрашивать не станут. Может, на Стену. А может, еще куда. И придут уже скоро. — Он перевел взгляд с потолка на нас, обвел всех, не торопясь. — Так что это вы со мной сейчас, считай, последний вечер сидите.

Никто не нашелся что сказать.

— Тогда зачем, — выговорил наконец Яков, и в голосе у него была не злость, а что-то вроде обиды за Виктора на самого Виктора, — если все равно проиграли? Ты-то чего себя на это разменял?

Виктор посмотрел на него, и впервые за весь разговор в его ровном лице что-то слегка сдвинулось.

— Чтобы не легли так позорно, — сказал он. — Я видел, к чему идет, видел, что нас сейчас разложат всухую, без единой их раны, на глазах у всех. И мне это было не по нутру. Захотелось один раз ударить так, чтобы они пошатнулись, чтобы у них тоже потекла кровь и чтобы все сто тысяч это видели. И оно того стоило. Проиграть можно по-разному. — Он откинулся на подушку, видимо, истратив последние силы на разговор. — Я выбрал, как хочу проиграть.

Спорить с этим было незачем, да никто и не хотел.

Целители заходили утром, осмотрели, перевязали заново кого надо и ушли. К полудню в палате большинство уже оклемались. Наташа поднимала левую руку до половины и хмурилась, что не выше, Яков ходил от окна к двери и обратно, разминая плечо. Возвращалось понемногу обычное, и мы почти забыли за этим обычным про вчерашнее.

Виктор не забыл. К вечеру он неторопливо собрал в свой небольшой чемодан немногое, что у него было, и сел на застеленную койку поверх одеяла. Одетый, готовый, и стало ясно, что он прощается.

— Я не буду тянуть, — сказал он, и мы все повернулись к нему. — Придут за мной не сегодня завтра: может, ночью, может, под утро. Будить вас ради этого я не дам и сцен разводить не стану. Поэтому давайте сейчас.

Он встал и подошел к каждому, простившись с каждым отдельно, без речей. Яков крепко пожал ему руку своими двумя, и долго не отпускал, но сказал только: «Держись там». Артем явно хотел было пошутить, как привык, открыл рот, но шутка не пошла, и он вместо нее просто неловко обнял Виктора за плечи и тут же отпустил. Катя сказала ему что-то совсем тихо, и Виктор кивнул. Наташа подала здоровую руку и держала его взгляд ровно, по-командирски. В этом ее ровном взгляде прощания было не меньше, чем в любых словах. Ян просто наклонил голову на свой манер, и Виктор наклонил в ответ — им двоим, кажется, и этого хватило.

Дошел он и до меня.

— Береги их, — сказал негромко, так, чтобы слышал я один. — У тебя получается. Лучше, чем ты сам думаешь.

— Может, еще свидимся, — ответил я.

Потому что хотелось, чтобы это было правдой, а не потому, что верил.

— Может, и свидимся. — Он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни горечи, ни особой надежды. — Мир хоть и большой, а тесный.

Он убрал чемодан под койку, обвел взглядом нас всех разом и лег поверх одеяла, не раздеваясь, лицом к стене. Больше в тот вечер он не сказал ничего, и мы тоже примолкли. Долго еще никто не гасил лампу, будто, пока горит свет, за ним не придут.

Я проснулся раньше всех, по привычке.

Койка Виктора у дальней стены была пуста. Чемодана не было. Судя по всему, его забрали тихо, среди ночи, как он и сказал. И никто из нас не услышал.

Заживало на мне быстро, как всегда. На третий день после финала группового этапа меня уже выписали. Тем временем уже вовсю шли бои индивидуального этапа, но благо я ничего не пропускал, отлеживаясь.

В отличие от групповых боев, где было адекватное количество команд, на индивидуальный записалось в общем счете около шестисот человек, и проводить классические бои по турнирной сетке было бы слишком долго. Поэтому формат выбрали другой.

Свалка. Все против всех. В четыре раунда. Первый раунд оставлял сотню. Второй двадцать. Третий семь. И уже эти семеро сходились в финале.

При этом, чтобы те, кто участвовал в групповых, смог достаточно восстановиться для участия в индивидуальных, были введены правила.

В первом раунде сражаются те, кто записан только на индивидуальный турнир, а также те из группового, кто выбыл в одной тридцать второй или в одной шестнадцатой.