Голову я повернул к нашим, но раньше, чем увидел их самих, увидел экраны над чашей. Комментатор как раз показывал зрителям то, что простым глазом из трибун было не разобрать.

Пятеро искалечены и лежат на полу арены без движения либо стоят на коленях, не в силах встать. Один Ян выглядел нормально, хотя и стоял, шатаясь, будто его можно сдуть взмахом руки. У противников при этом лежали все шестеро. Так что на бумаге, чисто по числу, ребята победили.

Вот только напротив меня стоял Михаил Кавелин, совершенно целый. Я разжал руку и уронил обломок топора в песок.

— Мы сдаемся, — сказал я, и эти слова прокатились по всей стотысячной чаше.

Комментатор объявил победу команды столичной Академии, и чаша взорвалась, но в этом реве я уже почти ничего не различал. Не было ни чувства стыда, ни злости. Я видел исход с первой минуты и шел до конца не потому, что верил в другой вариант, а потому, что иначе не умел.

Поле после финала пустело долго. Большую часть участников с него уносили, а не уводили. Многие были без сознания. Награждение, как объявил комментатор, будет общим в самом конце, после индивидуального этапа. Тогда же раздадут и медали, и звания. Сейчас всех уносили лечить.

Шел я сам, и это было почти роскошью на фоне остальных. Ребра простреливало на каждом вдохе, бедро жгло, лицо саднило, но ноги несли, и я успел дойти до ворот прежде, чем меня кто-то подхватил под локоть.

У самых ворот меня нагнал Михаил и остановился рядом.

— Чисто дрался, — сказал он и продолжил без перехода: — Тебе повезло, что мы отложили наш спор до личного турнира.

Я посмотрел на него. Кровь подсыхала у меня на скуле и стягивала кожу.

— Повезло, — согласился.

— Не обольщайся этим. — Он смотрел ровно, без злорадства, и оттого слова весили больше. — Там не будет иначе. Запомни сегодняшнее.

Он чуть наклонил голову, не то прощаясь, не то ставя точку, повернулся и ушел к своим.

Я нашел взглядом Яна. Он стоял у стены лазаретного навеса целый, но пустой до самого дна. На экране показали повтор его финального трюка. После того как все наши попадали, они с латником должны были вынести друг друга, но Ян в последний момент просто растворился, уйдя в собственную тень, пропустил последний таранный удар сквозь себя, как сквозь дым. Но этот прием, похоже, выжал его досуха.

Я подошел и поднырнул ему под руку.

— Идем.

Он не стал спорить, что само по себе говорило, до чего вымотан. Оперся на меня, и мы кое-как пошли вместе: мимо носилок, под навес, где пахло мазью, кровью и тем особым горьким составом, каким на турнире останавливают духовые ожоги.

Нас быстро обступили и начали усаживать на соседние с ребятами койки. И я только теперь в полной красе увидел цену сегодняшнего вечера.

Кате отняли руку от лица, и я увидел рассечение наискось через скулу — длинное, глубокое. Целители его залечат, но лицо — очень чувствительная зона со множеством микромышц, и у нее, скорее всего, останется шрам. Плечо уже забинтовали.

Рядом с ней сидел Яков, тоже с рассеченным плечом. У него рана была куда серьезнее: судя по всему, дошло до мышц, и такие травмы восстанавливались куда дольше.

Наташу уложили набок. С нее снимали пробитый доспех, отгибая разваленную сталь, а под сталью на боку наливался темный кровоподтек, и левая рука лежала вдоль тела неживой плетью.

Виктор пришел в себя: его подняли, посадили, отпоили чем-то из глиняной плошки. Но он смотрел в одну точку перед собой пустым тяжелым взглядом. Артем сидел поодаль, привалившись к столбу, держался за надорванную ногу и зыркал по сторонам, проверяя, все ли свои на месте.

Живы были все. Целы настолько, насколько можно остаться целым после такого финала, и это, по совести, было куда больше того, на что я имел право рассчитывать.

Яна тоже приняли, уложили, и затем, наконец, подошли ко мне. Помогли снять доспех, обработали раны, перевязали грудь, зафиксировав сломанные ребра. Целительница, немолодая, с короткими сильными пальцами, повернула мое лицо к свету и оглядела, не охая.

— В глаза не попало, — сказала буднично. — Везучий. Сиди смирно.

Минут пятнадцать она доставала из меня железо. Мелкие, рваные осколки моего собственного топора, по одному, пинцетом. Каждый отпускал короткой жгучей точкой, и каждый она бросала со звяком в металлический лоток. Звяков набралось много. Потом в ход пошла холодная, остро пахнущая мазь, а поверх нее перевязка — наискось через пол-лица. Под ней саднение наконец начало стихать.

Сидел я смирно, как велели, и смотрел на свои руки, в которых утром был целый топор, а теперь не было ничего. Но думал не о топоре, и не о проигрыше, который уже улегся во мне ровным камнем. Не о словах Михаила про индивидуальный турнир, хотя они стоили того, чтобы о них подумать.

Я думал о золоте.

Палату в лазарете Академии нам дали общую. Это, как и зал, и лучшие целители, шло тем же списком привилегий. Нас оставили вместе, в большой комнате под высоким потолком, с койками вдоль стен. Кому это придумали в утешение, я не знал, но угадали верно. Лежать порознь после такого было бы хуже всего.

Духовые лампы под потолком держали ровный неяркий свет, без теней по углам, и от этого света палата словно стояла вне времени. Остро пахло той же мазью, что мне положили на лицо, и горьким составом от ожогов, а поверх всего тянуло слабым духом благовоний, которыми столичные окуривали, кажется, все подряд.

Катю уложили у окна, пристроив руку на отдельную подушку. Шов наискось через скулу темнел на бледном лице ровной ниткой. Яков сидел на краю ее койки. Плечо ему наконец стянули, и он держал руку на перевязи, чтобы не тревожить, и не уходил.

Наташа лежала на боку здоровой стороны, и левая рука ее также не слушалась. Артем привалился к спинке своей койки, надорванную ногу вытянул прямо и время от времени трогал ее ладонью, будто проверял, на месте ли.

Виктор сидел на койке, держал в руках ту же глиняную плошку, что под навесом, и пил из нее медленно, по глотку. Цвет к его лицу возвращался, но не полностью, и взгляд еще терялся в пустоте.

Никто не говорил. Тяжесть проигрыша лежала на нас, и каждый, я видел, ворочал ее про себя, перебирал свой бой, искал, где можно было иначе. Дело это было знакомое и пустое, но все равно никто не мог не перебирать.

Артем сломал тишину первым, как ломал обычно.

— А все-таки, — сказал он в потолок, ни к кому, — я тому здоровому с молотом ребро сломал. Если бы не трибуны, был бы такой хруст слышен!

Он осторожно повел плечом и поморщился.

— Твое было третье, — не открывая глаз, отозвалась Наташа. — Первое ему Ян сломал.

— Ну и ладно. — Артем не смутился. — Зато громче всех.

Я хмыкнул, против воли, и не я один: Катя у окна тихо фыркнула, Яков мотнул головой, и даже у Наташи дрогнул угол рта, хоть глаза она так и не открыла. Тяжесть не ушла, но сдвинулась, впустила воздух, и стало можно дышать.

— Второе место, — сказал я больше себе, чем им, и обвел взглядом всех по очереди. — Во всем турнире. Из скольких команд?

— Из шестидесяти двух, — сказал Ян, не поднимая головы.

Он всегда знал такие цифры.

— Из шестидесяти четырех. — Я кивнул. — Ни одного Второго Круга на всю семерку. И второе место на всю планету. Хватит, ребята, грустить. Это такой результат, которым надо гордиться и рассказывать внукам.

Это была правда, и доходила она медленно, сквозь усталость.

— А проиграли мы Кавелиным, — добавил я. — Михаилу, гению раз на сто лет, вместе с правящей фамилией и всем, что за ней. Такому проиграть не стыдно.

Помолчали.

— Вить, — сказал Артем, и прежней легкости в голосе у него уже не было, — а что это было-то? Там, под конец. Не вода ведь.

Виктор не ответил сразу. Допил, что было в плошке, поставил ее на тумбу рядом и какое-то время смотрел на свои ладони, будто решал не что сказать, а сколько.

— Не вода, — сказал он наконец. — Золотой огонь. Или, как его еще называют, солнечный.