Кузнец оглядел металл, потом коротко кивнул.

— Сойдет, — сказал он. — Зачет. Условие такое. Тренировка у тебя до восьми, у нас работа до десяти. Вот в эти два часа, с восьми до десяти, приходи, если хочешь. Будешь делать что скажут, без разговоров. Понял?

— Могу сейчас, — сказал я. — Час у меня есть.

Он хмыкнул, будто не ждал, что я ухвачусь так сразу, и махнул рукой вглубь цеха.

Час этот пролетел незаметно. Работа оказалась вовсе не про одно пламя. Меня поставили туда, где нужны были руки. Я держал заготовки, пока подмастерье бил по ним молотом. Подавал металл и относил готовое. Гнал своим пламенем жар в малый горн, где доводили мелкие детали и где дыхания большой глыбы не хватало. Я бегал за тем и за этим, и, по сути, был мальчиком на побегушках, самым младшим в цеху. Но мне было все равно. Я сам напросился, и я был рад.

Между делом я смотрел. Как главный кузнец брал кривой черный коготь длиной в локоть и вваривал его в кромку чьего-то наруча так, что коготь становился частью брони.

Как другой, помоложе, плющил полосу рыжего с прозеленью панциря, и она под молотом не трескалась, а выминалась и гнулась. Я ловил, как идет жар, как ложится сила удара, как материал отвечает на воздействия, и Око запоминало само, без всякого моего усилия, складывая в себя движение за движением.

И где-то посреди этого, держа на весу раскаленную заготовку и глядя, как из бесформенного куска под чужими руками проступает вещь, я поймал себя на простой и спокойной мысли, что выбрал именно кузнечное дело верно. Что это мне по-настоящему близко.

Через час вернулся в казарму, пропахший дымом и сталью, и уснул, прежде чем голова легла на подушку.

Прошла еще пара дней. С утра тренировки и спарринги, к восьми короткий сбор в казарме, кузня, потом тренировки с Мишей. Дни на форпосте текли быстро, потому что были заполнены до краев, и я почти перестал замечать, как одно перетекает в другое.

Но на третий вечер я вошел в казарму, как всегда, и сразу понял, что что-то не так.

Ребята стояли и сидели как обычно, но в воздухе была другая тишина. Не та, усталая, после работы, а вязкая, в которой все ждут, кто заговорит первым. Я обвел казарму взглядом, и взгляд сам остановился там, где надо.

Четверо. Нет, пятеро. Один сидел на краю койки, привалившись к стене, и держался за бок. У другого в пол-лица расплылся свежий лиловый кровоподтек, и губа была разбита. Третий стоял, но стоял косо, перенеся вес на одну ногу. У четвертого ссадина шла через всю скулу, у пятого опухло и не открывалось до конца веко. Их били не один раз, не случайно.

Я прошел на середину казармы и остановился.

— Что случилось? — спросил я.

Пауза.

— Мы снаряды таскали, — сказал тот, что держался за бок.

Говорил он тихо, бережно, чтобы не тревожить ребра. Звали его, кажется, Гриша, мильский, лет двадцати пяти.

— К пушкам, на линию пляжа. К каждой надо подвозить заряды и запчасти. Всего было нас человек сто пятьдесят.

Бойцов снабжения форпоста я за две недели нагляделся достаточно. Все минимум на Сердце, крепкие телом мужики. У некоторых был уровень Кругов, но полноценные Круги в снабжении не задерживались. Так что по большей части это были не полноценные, а так называемые квази-Круги: когда прорыв был насильным через особый эликсир, и шансов на дальнейший рост уже не оставалось никаких.

— Кто-то из наших уронил железяку. Деталь от лафета. На ногу одному ихнему. — Гриша поднял глаза, и в них вспыхнула злость. — Случайно вышло, руки от работы не держат к концу дня-то. Мы извинились. Сразу, все. А он тут же бугуртить начал. Мол, по блату вас сюда суют, на готовое, а вы и тут работаете дерьмово. И пошло. Слово за слово, потом он толкнул, потом их подошло еще трое.

— И вы дали отпор, — сказал я.

Он замолчал. За него ответил другой, со ссадиной через всю скулу:

— Ну не молча же терпеть, как нас бьют! Но вообще какой там отпор. Нас уронили да попинали. Потом служивый какой-то прикрикнул, они и разошлись.

Рассказ был эмоциональный, злой, в нем явно обидчики казались гаже, чем на деле. Но врать они не врали, это я видел по тому, как они держались и как отводили глаза. Все было ровно так, за минусом той краски, которую наносит обида.

Я обвел взглядом всех пятерых и спросил прямо, не давая обиде раскрутиться дальше:

— Помощь нужна? Сейчас, от меня.

Они переглянулись. Гриша оторвался от стены, выпрямился, насколько позволял бок, и мотнул головой.

— Не. Сами справимся.

— Хорошо, — сказал я и не стал добавлять ни слова сверху.

На следующий вечер, когда я зашел в казарму, первой ко мне подошла Нина.

— Двое в лазарете, — сказала она. — Переломы.

— Что на этот раз? — спросил я.

— Сегодня те подошли, — продолжила Нина. — На работе, будто невзначай. Зацепились явно специально. Ну и дальше сам понимаешь.

Новеньких ребят я знал плохо. У меня с утра до восьми были тренировки и спарринги, кузня, у них свои занятия и своя работа, виделись мы только по вечерам, накоротко.

Кто к кому первым полез, кто что кому сказал, я своими глазами не видел ни разу. Привирать в свою пользу они вполне могли, даже не со зла, а с обиды и боли. Но если Нина подтверждала, значит, все было по-настоящему.

— Спрошу еще раз, — произнес я, окинув взглядом пострадавших, которых на этот раз было куда больше. — Вам нужна помощь?

Гриша снова заговорил первым:

— Александр. Слушайте. Может, вы все-таки…

Он не договорил, но и так было ясно.

Вот оно. Просьба, которую я ждал со вчерашнего дня.

— Скажу как есть, — ответил я. — Если я сейчас пойду и разберусь, в моменте станет тихо. Но дальше по форпосту распространятся слухи, что вы слабаки, раз я решаю проблемы за вас. Родитель пришел заступиться за детей в школу. Понимаете, что это значит?

Они молчали, и по лицам было видно, что начинают понимать.

— Это значит, что вы для всех тут навсегда останетесь детьми и от вашего статуса ничего не останется. Репутацию такую заработать легко, за один мой выход. А отмыть назад почти не получится.

— И что нам, терпеть?

— Прямо сейчас я могу пойти и сделать им больно. — Я говорил медленно, чтобы все поняли. — А могу помочь вам разобраться с этим делом самим. Вопрос в том, готовы ли вы терпеть и ждать, когда разберетесь сами и станете от этого сильнее. Или не готовы.

Тишина после этого встала тяжелая, затяжная. Кто-то опустил голову, кто-то смотрел на меня, ожидая, что передумаю и сниму с них этот выбор. Я не передумал, сказав:

— До завтра. Думайте. Мне бы хотелось помочь, поверьте. Но лидер не тянет клан на себе, иначе клан в итоге утянет его за собой на дно. Захотите помощи — скажете, и я помогу. Только решите как именно.

Кто-то открыл рот ответить сразу, на горячую. Но я качнул головой, и он закрыл. Импульсивные ответы мне были не нужны. Я пошел к выходу, а потом в кузню, к своим двум часам у горна.

Двор форпоста встретил меня темнотой и прохладой, и пока я шел знакомой дорогой, в голову само пришло то, о чем ребятам говорить не стал.

Меня самого за эти две недели задирали еще дважды после первого раза с Петром. Первый был из моего отделения, злой на приезжего выскочку, второй из второго боевого с тем же поводом, слово в слово.

Оба раза я доводил дело до поединка, и оба раза у меня не получалось победить Четвертых Кругов. Но, хотя настолько же жесткая ситуация, как с Петром, уже не повторялась, крови я попортил обоим столько, бил так упрямо и поднимался так часто, что в конце концов они оба решили, что связываться со мной себе дороже.

И отстали. Не потому, что я их одолел, а потому, что показал: одолеть меня выйдет слишком дорого.

Ребятам нужно было ровно это. Свое собственное «не суйся», написанное их кулаками, а не моими. Но навяжи я им эту мысль сам, даже начни я их натаскивать, в критический момент, когда меня рядом не окажется, они могут дрогнуть.