Во втором раунде — сотня лучших из первого раунда плюс те, кто выбыл на одной восьмой и одной четвертой группового. А в третьем раунде — двадцать лучших из второго плюс бойцы из четверки лучших группового тура. Поэтому мне предстояло сражаться только в третьем раунде, а до этого было еще три дня.

Наташу с самыми серьезными из всех, кроме меня, ранами, выписали вчера. Так что все уже были в наших апартаментах в академии, и я, прежде чем идти к ним, решил прогуляться по городу, чтобы очистить голову и проветриться.

Город давил спокойствием. Проспекты, гладкие, как столешница, бесшумные экипажи, идущие по ним сплошным ровным потоком, и над верхушками зданий — легкая дымка Духа. Я не торопился — идти было решительно некуда.

Михаила успел очень близко оценить в нашем предыдущем бою, и оценка была не из приятных. Дело было даже не в том, что он гений, и не в особом телосложении, хотя и то и другое было важными факторами.

Дело в том, что я уже знал, чем кончится наша следующая встреча, если она случится в финале. Топор Большого остался в прошлом, и чинить там было нечего. В финале меня выручит топор из арсенала Академии — тоже духовное оружие, но это будет не то же самое.

Стать резко сильнее за пять дней я тоже не мог. Эта дверь была заперта, и заперта мной самим. Кольцо сложилось всего ничего назад, Ядро еще оседало, центры приучались стоять вместе, и кинуться в новый прорыв так скоро, значило не вырасти, а надорвать едва схватившуюся постройку.

Симонов сказал мне про это прямо, взяв слово выдержать перерыв, и он был прав. Поспешишь сейчас — запорешь все, что будет после. Так что силы взять было неоткуда — ни снаружи, ни изнутри.

Оставалось одно: выйти и выложиться насколько хватит. Дотянуть докуда смогу, а дальше по обстоятельствам. Решение было невеселое, но твердое и правильное, а, приняв его, я перестал об этом думать, просто пошел смотреть город.

Гулял долго, бесцельно, сворачивая туда, где меньше народу, потому что от толпы за время турнира устал не меньше, чем от лазарета. Думал о всякой ерунде.

Например, что в столице совсем не пахнет городом. Ни лошадьми, ни дымом, ни едой из открытых дверей, как в Вязьме или дома. Пахло ничем — чисто, почти стерильно, и только у площадей тянуло сладким от еды, которую выдавали прямо из стенных автоматов.

В какой-то момент мостовые под ногами незаметно сменились. Гладкие проспекты остались позади, плиты пошли чуть щербатые, дома сдвинулись и потемнели, и я сообразил, что забрел в кварталы, которые здесь, должно быть, считались дном. По столичным меркам, конечно.

Заметил это, но не встревожился. Для здешних обывателей мой уровень был попросту недосягаем: кто бы ни вышел из подворотни, я снес бы его одной левой. Круг и в столице считался привилегией аристократии или их подчиненных, каковых в трущобах вряд ли водилось много. Так что я спокойно шел дальше в темнеющие переулки, как у себя во дворе.

И вот тут оно проснулось.

Внутри, под ребрами ниже Кольца что-то тихо шевельнулось — чужое, знакомое и забытое разом. Я остановился. Узнал не сразу, а когда узнал, по спине прошел холод.

Это была та самая энергия, которую я поймал от капитана латников. В бою, что казался мне давно закрытым, хотя произошел всего полторы недели назад или около того.

Тогда я решил, что их атака просто сорвалась и рассеялась. Но, похоже, она не сорвалась. Она вошла и все это время сидела во мне, только сейчас, в пустом переулке, дав о себе знать.

Я обратил на нее Око, но не нашел ничего. Око показывало мне все тело, показывало даже пыль Духа в воздухе, а эту дрянь не локализовывало, будто ее и не было, хотя я ее ясно чувствовал.

Попробовал прикинуть, что это. Сидит во мне давно и не трогает. Значит, не для вреда. Будь это оружие, оно бы сработало в бою тогда, по горячему, а не дремало днями. Стало быть, не убивать меня хотели. Тогда зачем?

Ответ нашелся сам собой: метка, указатель. Маяк, по которому кто-то меня держит на привязи, как держат бирку на лапе у птицы.

Мысль была неуютная, и стало еще неуютнее, когда энергия вдруг качнулась и потекла наружу. Я попробовал придавить ее Духом, прижать обратно. Дух прошел сквозь нее, как рука сквозь дым. Давить было нечего и нечем.

Если это маяк и он сейчас сработал, то худшее место для меня было именно в глухом переулке, где нет ни одного свидетеля. Лучше там, где толпа, свет, люди.

Я развернулся, чтобы выбираться обратно к центру, и понял, что заплутал и не помню дороги. Переулки сходились и расходились безо всякого порядка, дома стояли стена к стене.

Задрал голову, поймал над крышами зарево больших огней, указывающих на площади центра, и быстро пошел на него, а потом еще быстрее, почти бегом, держа зарево в фокусе.

Но не успел.

Чужой Дух обрушился на меня сверху и со всех сторон разом, без предупреждения: просто был воздух, и вот уже воздуха нет. Грудь сдавило так, что вдох застрял на середине и не пошел ни внутрь, ни наружу.

Ноги встали. Руки повисли. Я хотел распустить свой Дух навстречу — хотя бы прощупать, хотя бы оттолкнуться, — и не смог даже этого: мой Дух придавило внутри тела к самым центрам и держало там, как держат за горло. Я стоял посреди переулка, живой, в сознании, и не мог пошевелить ни одним пальцем.

А потом на мое плечо легла рука.

— Ты проиграл мальчишке Кавелину, — сказали мне в затылок.

Голос был ненастоящим. Его перекрутило магией, растянуло, сдавило, и выходило что-то гулкое, без возраста и лица, с театральной оттяжкой на каждом слове, будто говоривший любовался тем, как звучит.

— И, проиграв, ты впервые в полной мере почувствовал их власть. Власть тех, кто назначил приз, не назначив состязания. Они объявили желание, мой мальчик, но не объявили конкурса, потому что наперед знали: это желание не достанется никому. Лицемеры, циники с орлами на груди. Они улыбаются вам с трибун и держат пари не о том, кто победит, а о том, как красиво вы проиграете.

Рука на плече не давила и не отпускала, просто лежала, как печать.

— Я дам тебе шанс. Настоящий. Тот, которого они тебе не дадут. — Гулкий голос помедлил, и в этой медлительности было будто бы едва сдерживаемое удовольствие. — А за это ты будешь мне должен.

Ответить я не мог. Не мог даже разозлиться как следует, потому что злость требует воздуха, а воздуха мне не дали. Но в эту секунду, не имея другой возможности что-то сделать, я использовал единственное, что у меня оставалось работающим: посмотрел Оком через руку на того, кто стоял за спиной.

Узнать его я явно не должен был. Он об этом позаботился: задавил мой Дух, обездвижил, чтобы я не обернулся, изменил голос. Все было сделано чисто — для всякого другого.

Он только не знал, что у меня есть Око, и что Око видит куда дальше любого обычного восприятия. Я узнал его сразу, без всякого сомнения. Судья. Маг Седьмого Круга — тот самый, в ярком, с корабля.

Узнал и не подал виду ни вздохом, потому что вздохнуть все равно не мог, и потому что узнавание это было теперь единственным моим козырем, о чем он не догадывался. Я его спрятал так глубоко, как только мог.

В этот момент вторая его рука приблизилась к моей спине между лопаток.

Перед его ладонью я ощутил что-то крохотное и страшно плотное. Я чувствовал его Оком, не оборачиваясь: темный сгусток Духа размером с горошину, стянутый сам в себя до того, что рядом с ним воздух казался разреженным.

По общей силе он уступал Духу самого Мага и уступал намного, но плотность его была не сравнима ни с чем. Маленькая черная звезда, сжатая чьей-то волей. Что она такое по природе, откуда взялась и зачем, я не пытался узнать. Что-то во мне отдернуло Око прочь, и я не стал возвращаться.

Но сопротивляться все же попробовал. Я понимал, чем рискую: вгони такую плотность в живое тело против его воли, и она может прожечь изнутри, разорвать центры, спалить меня дотла. Не сопротивляться было нельзя, и я уперся всеми тремя центрами разом, стянул Дух в стену между своей спиной и его ладонью.