Я мог бы уйти, пусть и заплатил за это раной на боку или плече. Но не ушел, собираясь принять его лучший удар на себя, потому что считал его равным. Я должен был это сделать, чтобы потом, чем бы все ни кончилось, между нами не висело недосказанного.

Зажег весь Дух без остатка, рванулся вперед, встретил копье в лоб, взмахом подаренной секиры. Лезвие, окутанное ослепляюще-алым пламенем, встретилось с кристальным острием. Страшный, дикий удар вошел в меня, остановил и даже сдвинул назад на полметра, а в груди под доспехом что-то екнуло болью.

Но я устоял, а затем секира пересилила-таки копье-посох и вбила его в арену. Я увидел Оком, как опустели его Круги. Он почти выдохся, однако сдаваться не стал. Взмахнул рукой, создавая еще одну атаку, второй рукой притянул посох, наполненный его Духом, и снова начал отступать.

Не потому, что не был готов признать поражение, а потому, что хотел продолжать этот прекрасный бой, пока мог стоять. И я его прекрасно понимал, так что устремился следом, хотя мне этот удар тоже достался дорого: секира в руках впервые начала тянуть меня к земле.

В какой-то момент мы — Михаил, продолжающий отступать и атаковать меня кристаллами, и я, преследующий, — двигаясь по всей арене, оказались у того места, где стоял, дожидаясь конца нашей схватки, бледный Кирилл.

Михаил весь был сосредоточен на мне, не замечая ничего вокруг. Я в целом тоже, но, помня об увиденном черном пламени Кирилла, все-таки уделил ему часть внимания Ока. И как оказалось, не зря.

Между его ладоней внезапно вспыхнул темный огонь. Тот самый. Око обожгло той же маслянисто-вязкой нотой, только теперь ее было куда больше, и тянуло от нее не жаром даже, а каким-то сосущим холодом.

Воздух вокруг его ладоней задрожал и потемнел, и голубоватый свет купола в этом месте будто потускнел. Похоже, он по-тихому копил его всю драку и теперь выпускал разом в бок Михаилу, подгадав ту единственную секунду, когда тот был максимально не защищен от подобных ударов исподтишка.

В голове не было ни одной сложной мысли. Я не подумал про судью, про связь, про цену, про то, что бледный выносит сам себе приговор. Сейчас было одно короткое решение, уже принятое до осознания.

Он бьет в Михаила. Он хочет его убить. Михаил не увернется. Попадет — и Михаил мертв.

Не позволю.

Я бросился сам.

Кинулся всем телом наперерез, в узкий зазор между темным огнем и Михаилом, вытягивая вперед левую руку, потому что она была ближе к удару, чтобы выгадать те сантиметры, которых не хватало.

Секиру я держал за самый край древка, у пяты, на отлете, выводя оба лезвия плашмя на линию темного огня, как щит, и в последний миг окутал ее алым — всем, что у меня еще оставалось в резерве, до полной длины.

Темное встретилось с алым.

Кирилл тоже вложил в этот удар все до донышка, и после такой попытки ему все равно был конец. Оба пламени, мое и его, сошлись у моей вытянутой руки и рванули.

Свет ударил белый, потом красный, потом черный, и звук дошел до меня уже изнутри удара — толчком в кости и в череп. Меня сорвало с ног и швырнуло в сторону.

Михаила, стоявшего дальше и развернутого вполоборота, отбросило волной, опрокинув на арену, но прикрыло расстояние, и он остался почти цел. Секиру вырвало у меня из руки и унесло прочь: она ушла вверх и в сторону, звякнув о купол высоко над полем. Этот звон, чистый и тонкий, дошел до меня сквозь нарастающий в голове гул, как из-под воды, издалека. Кирилла бросило на спину, выпотрошенного дотла, без капли силы, но живого.

Потом мир качнулся и поплыл. В голове встал ровный белый гул, и секунду я не понимал, где верх, где низ, где трибуны, — был только этот гул и медленное, ватное возвращение тяжести в тело.

Алого пламени, что я держал на себе в последний миг, хватило прикрыть грудь, голову и корпус, и по ним прошло лишь жаром. Но левую руку, вытянутую навстречу удару, чтобы выгадать сантиметры, защитить было нечем, потому что все пламч с нее ушло на секиру.

Темное пламя хорошенько прошлось по ней. Оно прошло через доспех белого змея, и доспех не выдержал: чешуйки оплавились и вплавились в кожу, спеклись с ней в одно целое. Темная энергия тоже втекла в кожу, оставшись в ней.

Это было уже не то всепоглощающее черное пламя, что я помнил, и в глубину оно не ушло, осев на коже и в верхних тканях, не пробиваясь дальше. Но это явно был уже не просто ожог.

Я лежал на полу арены под куполом, гул оседал, возвращалась резь, но и я понимание главного. Михаил был жив. Я успел.

Пол подо мной закачался, хотя лежал я смирно. Сначала приподнявшись на колено, я встал, и купол поплыл, потек голубоватым по кругу, прежде чем вернуться на место. Оказывается, это не пол закачался, а я сам.

Гул в голове оседал слоями, и сквозь него с трибун накатывал другой — живой, стотысячный, ломаный на крик. По периметру чаши духовые экраны крутили одно и то же: вспышку, белую, потом черный провал, и меня, отброшенного к самому краю купола.

Комментатор частил на весь стадион, и голос его срывался:

— НАПАДЕНИЕ! НА ПОЛЕ ПОСТОРОННИЙ! СТРАЖА, НА АРЕНУ!

Они появились очень быстро. Навалились на Кирилла, вывернули ему руки за спину, вдавили лицом в пол. Он не сопротивлялся. В нем не осталось ничего, чем можно было бы сопротивляться.

С другой стороны к Михаилу спешили целители на ходу разворачивая ладони ему навстречу. Ко мне тоже подскочил кто-то со спины, развернул, начал что-то спрашивать. Я не особо слушал.

Комментатор заговорил тише:

— ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ У НАШИХ ДОРОГИХ ЗРИТЕЛЕЙ… ФИНАЛ, ПО ВСЕЙ ВИДИМОСТИ, ПРИДЕТСЯ…

Договорить ему не дали.

Голос Михаила пошел поверх комментатора, поверх гула, ровный и громкий:

— Бой не закончен.

Он нашел меня глазами через все поле.

— Я готов продолжить. — Он ненадолго замолчал. — Если готов ты.

Взгляд сам опустился на левую руку. Лучше бы не смотрел. Доспех белого змея на предплечье спекся с кожей, чешуйки ушли в мясо и торчали оттуда оплавленными краями, а сама рука от запястья до локтя горела ровным глубоким жаром.

Попробовал сжать пальцы. Пальцы шевельнулись на треть, а перед глазами зажглось белое поле боли. И все равно отказываться я не собирался.

Сверху лежал простой принцип: равному не говорят «давай в другой раз». Под принципом лежал расчет, и его я держал при себе, не пуская даже на лицо. Перенесут бой, и все может обернуться совсем плохо. Я ведь помешал Кириллу, а значит, и судье Седьмого Круга.

А если доведу сейчас и возьму свое, за победой встанет щит, какого у безродного не было и быть не могло. Был бы я цел, даже не задумался бы, продолжать или нет. Но тут…

Вдруг та часть чаши, что весь финал ревела за меня, загудела иначе — низко и зло. До них дошло раньше, чем до комментатора: Михаил вызывал на бой своего спасителя, который к тому же так пострадал в процессе, что едва стоял на ногах. Гул копился, тяжелел.

Этого допустить я не мог. Собрал остаток Духа, и голос мой лег поверх их гула:

— Не смейте! — Слово ударило по чаше, и чаша осеклась. — Не смейте судить его.

Я дал тишине расползтись шире.

— В бою бывает всякое. Наш бой не закончен, и остановил его не Михаил — остановили со стороны, чужой рукой. Продолжить хочу я. Слышите? Я. Так уважайте нас обоих и не отнимайте у меня того, за чем я сюда шел.

Чаша оторопела. Гул опал, растекся недоуменным шепотом по ярусам и стих.

Стража тем временем уже увела Кирилла к воротам, и с ним увели остальных финалистов. Кто-то из служителей поднял мою секиру, унесенную взрывом, и понес ко мне, таща по полу из-за неподъемной тяжести.

Я принял ее правой. Верхний слой стали с одной из сторон действительно оплыл и пошел черными подпалинами по обоим лезвиям, но в ладони секира держалась прежней тяжестью, и Око показывало, что внутри она цела.

Михаил подошел и встал напротив, в десяти шагах. Круги его были почти пусты, реликвия в руке висела погасшей, без подпитки. Но там, на дне, еще лежало немного: на считаные движения, на один-два честных размена.