Голос комментатора поднялся над чашей сразу со всех сторон, ровный и усиленный Духом так, что доходил до последнего ряда, не потеряв ни единого слова.

— СОРОК СЕДЬМОЙ ПЛАНЕТАРНЫЙ АКАДЕМИЧЕСКИЙ ТУРНИР ЗАВЕРШАЕТСЯ СЕГОДНЯ!

Чаша ответила ревом, и экраны по всему кольцу полыхнули золотом разом, ослепив на миг.

— ТРИНАДЦАТЬ АКАДЕМИЙ. ЛУЧШИЕ ИЗ ЛУЧШИХ СО ВСЕЙ ПЛАНЕТЫ ТРИ НЕДЕЛИ ДЕЛИЛИ С НАМИ ЭТУ АРЕНУ. ПОБЛАГОДАРИМ ЖЕ КАЖДУЮ ИЗ НИХ!

Он называл академии по очереди, и сектор за сектором поднимался единой волной и ревел в ответ на свое имя, а флаг уезда шел по кругу поля на экранах.

Столичная пошла первой, потом двенадцать уездных по старшинству, и Вяземская встала второй. Мы поднялись, Артем заорал в полную глотку так, что Катя поморщилась и тронула пальцем ухо.

Потом комментатор стал называть награжденных и победителей турнира — в последний раз, перед всей чашей. Затем объявил:

— СУДЕЙСКИЙ СОСТАВ СОРОК СЕДЬМОГО ТУРНИРА!

На экраны крупно, по одному, пошли лица судей.

Я скользил по ним взглядом, неосознанно выискивая того самого, уже успев узнать его имя. Сильвестр Загородский, из одного из небольших волостных родов. Но про себя я продолжал называть его черным судьей.

— ОТКРЫВАЛИ МЫ ЭТОТ ТУРНИР, — голос комментатора пошел мягче, торжественнее, — ВЫСТУПЛЕНИЕМ РЕКТОРА ИМПЕРСКОЙ АКАДЕМИИ СМОЛЕНСКА-КРАСНОГО. ЗАКРОЕМ ЕГО ВЫСТУПЛЕНИЕМ НАШИХ СУДЕЙ. ОНИ ПРИГОТОВИЛИ ДЛЯ ВАС ЗРЕЛИЩЕ.

По чаше прокатился низкий, нетерпеливый гул ожидания. Судьи вылетели из своей ложи — восемь человек, одни из сильнейших людей планеты — и медленно, без всякой спешки, распределились по огромному овалу, встав на равном расстоянии один от другого, лицом к середине.

Среди них, разумеется, занял свое место и черный судья. Чаша притихла разом, как тогда, на открытии. Грянул имперский гимн.

Он поднялся снизу, от поля, тяжелый и слитный, и под него судьи развели руки, и арена ожила. Из ее пола по всему кругу выросли прозрачные, граненые кристаллы и распустились вверх цветами в человеческий рост. Целым полем цветов, где каждый вспыхивал изнутри ровно на свою долю такта.

Между ними поднялась вода и свернулась в широкие ленты, которые пошли виться над полем. В воду вошел огонь, не сжигая, но оплетая ее жгутами, и по куполу побежали отблески — синие с рыжим вперемешку.

У дальней дуги встали из ничего горы в снегу, с их уступов потекли реки — настоящие, живые, срывающиеся вниз сияющей пылью. Но пыль эта не долетала до арены, а таяла в воздухе светом.

Я включил духовное зрение и увидел, как все это держится изнутри: тысячи, десятки тысяч потоков Духа, сплетенных в один огромный узор — каждый на своем судье. И ни один не сбивался и не лез на чужой, ни один не рвал общей ткани.

Черный судья держал свою долю наравне со всеми, управляя вполне обычным рыжеватым пламенем ровно, чисто, ничем не выделяясь из общего узора. В его Духе не было ни единой капли той черноты, какую я ждал увидеть.

А над всем этим, в самой середине поля, медленно собиралось солнце. Сверкающий шар из магии, налитый светом, восходил над ареной выше и выше, и от него по всей чаше пошло живое тепло. Я чувствовал его кожей лица сквозь весь разделявший нас простор. И когда оно встало в зенит над полем, десять тысяч кристальных цветов внизу повернулись к нему разом, как поворачиваются настоящие цветы к настоящему светилу.

Дыхание в этот момент по-настоящему перехватило.

Гимн шел к припеву, к мощному крещендо, и зрелище поднималось вместе с ним. Все, что жило на поле, потянулось к середине, к солнцу, стягиваясь в один общий символ.

Я видел Оком, сколько в него влито: Дух шел со всего поля, со всех судей сразу, плотнел, наливался, и объем этой энергии был такой, какого я не встречал прежде нигде и никогда.

Он рос на каждом такте куплета и светлел, разгораясь изнутри все ярче. Казалось, что в высшей точке он не выдержит собственной красоты и тихо расплещется по небу сияющими лепестками, на радость толпе.

Смотрел я на это снизу вверх, задрав голову, забыв про ноющую кисть и про несказанное Наташе слово. Внутри не осталось ничего, кроме света над полем и слитного гула голосов вокруг.

Я повидал уже немало такого, от чего у людей отвисает челюсть, и давно научился смотреть на чудеса трезво. Но тут оставаться спокойным не получалось. Тут просто было так красиво и так огромно, что у меня свело горло.

Рядом Артем перестал что-то говорить и тоже сидел с открытым ртом. Даже Ян смотрел вверх молча.

Сто тысяч человек смотрели на это прекрасное зрелище. Я смотрел тоже и просто ждал вместе со всеми, во что же в итоге этот символ превратится, чем станет к последней ноте гимна.

И вот гимн ударил в крещендо, символ на долю мгновения замер, налитый неземным светом…

А потом взорвался, знаменуя начало хаоса.

Очнулся я от того, что меня вдавливало в камень.

Свет погас, потом вернулся, и в ушах стоял ровный звон, за которым не слышно было ничего: ни криков, ни обвала. Только этот тон через всю голову.

Огонь держался на мне, но я не помнил, как успел его поднять, видимо сработав чисто на рефлексах. Тонкая алая корка по всему телу и поверх головы дымилась и оплывала, приняв на себя то, что пришло из центра арены. Око считало состояние. Цел. Кисть в перевязи болит, но это нормально.

За все это стоило благодарить то же Око, которое за долю мгновения до того, как символ перестал быть просто красотой, заставило тело вызвать пламя. Я втянул его обратно, чтобы не жечь зря Дух.

Приподнялся, упершись ладонью в горячий камень, поднял голову. Звон начал отпускать, и сквозь него полез наружу настоящий звук.

Чаша кричала. Не ревела, как во время боев, а кричала вразнобой, рваными кусками, отовсюду сразу. Где-то рядом скулили, где-то звали по имени, где-то просто выли без слов.

И все это шло снизу, сбоку, сверху, накладываясь само на себя, пока не переставало быть голосами, становясь ровным гулом боли. Пахло раскаленным камнем, паленым волосом и… кровью.

Откуда-то совсем рядом.

Я начал поворачивать голову. Купола в момент взрыва не было. Его убрали на время представления, чтобы не мешать судьям, и это оказалось худшей из ошибок. Удар взорвавшейся массы Духа вышел невероятно разрушительным даже в масштабах всего стадиона.

Впрочем, ударили не куда попало, и рисунок читался без труда. Гуще всего он лег двумя полосами: одна — по сектору дворян, по ложам с важными гостями, а вторая — по рядам участников, где сидел и я сам.

Дешевые ряды поверху, где набивался простой люд с билетами, удар достал лишь постольку-поскольку. Тот, кто контролировал взрыв, а такой явно был, целил не в стадион. Он целил в тех, кто владел этим стадионом, и в тех, ради кого этот стадион сегодня собрался.

Наконец, я довернул голову на плохо слушающейся шее, повернувшись к своим…

Наташа лежала в полушаге, на боку. Из живота у нее, чуть выше пояса, торчал мутно-белый кристальный обломок, вошедший наискось.

Вокруг него темнело пятно, медленно расползаясь по светлой ткани. Глаза были закрыты. Я заставил себя оторвать от нее взгляд и двинул его дальше, потому что нужно было проверить всех, и быстро.

Ян сидел, откинутый на ступени. Лицо было бледным, в рыжих веснушках, ставших резкими, как сыпь. Правой руки ниже плеча у него не было. Срезало настолько чисто, что, если бы не кровь, обильно хлещущая из раны, я бы смог рассмотреть все строение тканей.

Но хуже всего этого было другое.

Яков лежал на спине раскинув руки и смотрел вверх, в открытое небо. В его груди, ровно посередине, торчал еще один кристалл — толстый, в две ладони, вошедший по самое основание. Грудь под ним не двигалась.

Око прошло по телу, хотя я уже знал ответ. Ни Духа, ни жизни в нем не было. Его убило сразу, в первую долю секунды, и он, наверное, даже не успел понять, что произошло.

Рядом с ним лежала Катя. Без сознания, как и Наташа с Яном.