Шар ударил в нее и рассыпался. Малиновый огонь растекся по кристаллу, начал пожирать его, но так и не смог пробиться. Стена пошла тонкими, как волосы, трещинами от точки удара во все стороны, побелела по этим трещинам еще сильнее, но удержала.

Черный судья над стадионом помедлил долю мгновения, повел плечами, будто стряхивал с них что-то, и ушел вверх и вбок. Чернота в толпе на трибунах схлынула следом, прыснув во все стороны.

Кристалл я узнал. Вернее, узнал его ауру. Это была та же магия, что в начале турнира создала огромный герб Империи посреди стадиона. Ректор столичной академии Александр Кавелин.

И сейчас он спустился к нам, стоя в воздухе на кристальной платформе.

— Все целы? — спросил ректор.

— Целы, — ответил я.

Он кивнул и улетел обратно.

На трибунах уже все кончилось. Теперь там работали одни целители. Дым стелился над ярусами, оседал, и пахло гарью, кровью и тем сладковатым, чем тянет от целительского Духа.

Артем сидел на разбитой ступени выше прохода, упершись локтями в колени и свесив кисти. Левый рукав у него был распорот от плеча, и под ним белела намотка бинта. Он смотрел в одну точку перед собой и медленно дышал ртом. Я тронул его за здоровое плечо, и он поднял на меня глаза не сразу.

— Живой, — сказал он глухо.

Я кивнул и перевел внимание на куда менее спокойную сцену.

Катя сидела у самого прохода, и рядом с ней лежал Яков. Кто-то накрыл его до груди серым. Или, скорее, это она убрала ткань с лица.

Лицо было неожиданно спокойное, будто бы даже моложе, чем при жизни. Катя сидела над ним, держа его голову на коленях. Молча.

Я сел рядом, ничего не говоря. Дошло до нее на пятой или шестой минуте.

Увидел, как у нее дрогнул угол рта, потом подбородок, потом она вся пошла этой мелкой дрожью изнутри, и руки вдруг вскинулись к лицу, потом сорвались, снова потянулись к Якову, но замерли, не решаясь коснуться, будто коснуться значило сделать настоящим.

И вот тогда из нее вышел звук. Стон, вой, вопль, — я не знал, как это назвать.

Взял ее за плечи, повернул к себе, и она ткнулась мне в грудь, вцепившись в покрытую пылью форму обеими руками. Я держал крепко в ответ. Она плакала, вздрагивая всем телом, то и дело вдыхая воздух с присвистом, прежде чем уйти в очередной душераздирающий стон. Я смотрел через ее голову на серое, спокойное, чистое лицо, и в груди у меня все было настолько не на месте, что я сам бы не сказал, что чувствую.

Снова. Опять кого-то, кто был рядом, не стало при мне, и снова я стоял живой над тем, кого больше нет. Раньше на этом моменте во мне поднималась глухая злость на свою слабость, на то, что опять не успел, не дотянул, не закрыл.

Но сейчас злости не было. Было холодное, трезвое: я уже ближе. Ближе, чем тогда у деревни, ближе, чем зимой, когда Сева погиб, защищая меня. Ближе к той черте, за которой такие, как тот, над полем, перестанут доставать моих. Потому что будут испытывать первобытный ужас перед последствиями.

Я еще был очень далеко. Но уже ближе.

Палату ребятам дали в закрытом крыле, и у двери стояли двое.

Не академическая охрана, а бойцы рода — оба на Шестом Круге. Внутри было светло и тихо. Мы с Артемом вошли.

С нападения на стадион прошло два дня, но так как угроза еще оставалась, весь город и вся академия находились в режиме повышенной боевой готовности, так что нас, здоровых и целых (моя рука в данном случае не считалась), лишь сейчас впервые пустили к друзьям.

Ян лежал на ближней койке поверх одеяла, в исподней рубахе, и правый рукав ее был пуст, подвернут и подколот у плеча. Руку ему не спасли. И я знал почему лучше, чем кто-либо в этом крыле, ведь причиной был я.

Там, на ступенях, когда ему оторвало руку, я приложил к срезу ладонь и прижег рану. Кровь перестала идти. Он выжил. Но ожог оказался слишком сильным, чтобы плоть было возможно очистить и срастить с отрезанной рукой.

Не сделай я тогда того, что сделал, сейчас место Яна бы пустовало, а в морге лежало еще одно тело. Я это знал. И все равно при взгляде на пустой рукав ощущал вину.

— Чешется, — сказал Ян, поймав мой взгляд на рукаве. — Странно это, когда чешется то, чего нет.

— Бывает, — сказал Артем, уже более-менее пришедший в себя и просто выглядевший постоянно загруженным. — У деда так после Стены было. Полноги нет, а пятка зудит.

— Вот-вот.

Он говорил об этом ровно, как о погоде, и я понял, что зла он не держит. Не на меня, ни на кого. Собственно, так и должно было быть. И со временем я перестану испытывать вину. Потому что винить меня было не за что, и Ян первый, кто это сказал бы, заикнись я о чем-то подобном.

На второй койке лежала Наташа.

Она тоже не спала. Лежала на спине, но ей нельзя было двигаться лишний раз и говорить. Живот ей вскрыли, вынули осколок, а еще вынули вместе с ним селезенку, которую тот осколок порвал, зашили и оставили лежать и срастаться. Угрозы для жизни не было.

Она повернула к нам голову и легко улыбнулась.

— Пришли, — сказала тихо. — Хорошо.

— Как ты? — спросил я.

— Лежу. — Она помолчала. — Смеяться нельзя, но как-то и не хочется.

Артем хмыкнул. Мы с ним и правда отделались легко, как и Катя. Но она сейчас была в отдельной палате, и с ней работали другие специалисты, потому что после смерти Якова она пережила сильнейший психологический шок.

Дверь за нами открылась без стука — вошел ректор. Прошел к свободному табурету между койками и сел на него так буднично, будто посещал ребят каждый день на протяжении месяцев.

— Не встаю кланяться, простите, — сказала Наташа, разрезая атмосферу неожиданной шуткой. Похоже, она восприняла запрет смеяться как своеобразный вызов.

— Лежите. Я пришел, потому что узнал, что Саше с Артемом целители разрешили к вам наведаться. Хочу поговорить с вами всеми сразу. Спрашивайте. Знаю, что есть о чем. Отвечу на что смогу.

— Кто это был, в конце концов? — спросил я.

— Нет, не это надо спрашивать вначале, Саша. — Артем подался вперед. — На турнире, который вы же и устроили, под куполом, под охраной, погибло больше тридцати студентов ваших же академий. Где была Империя? Если все так серьезно, если за нами охотятся, почему сверху никто не вмешался раньше, до того, как это произошло?

Ректор не ответил сразу. Он смотрел на Артема, и видно было, что вопрос ему не нов.

— Сколько вам говорили про устройство мира? — спросил он наконец. — Не про уезды и волости. Про то, откуда мир взялся.

Мы переглянулись слегка недоуменно.

— Так я и думал. — Ректор положил ладони на колени. — Этому не учат, потому что знать это незачем, а тревожиться от знания вредно. Но вы заплатили за право знать, так что слушайте. Этот мир не появился сам по себе. Его сделали Маги Империи. Прилетели в нашу звездную систему, нашли планету с водой. Привезли сюда жизнь и расселили людей. Подняли на голой земле поля, развели на ней скот и лес. Воздух, которым вы дышите, тоже сделали они. Все, что вы зовете миром, выстроено чужими руками тысячу лет назад. Собственно, наш календарь ведет свой отсчет с сотворения мира.

— Зачем? — спросил Артем довольно логичный, на самом деле, вопрос.

— Затем же, зачем сеют поле: чтобы росло и приносило урожай. Только поле это далекое, бедное и хлопотное, и держат его без любви. Когда выяснилось, что наша планета не может похвастаться никакими полезными ископаемыми или чем-то подобным, нас тут просто оставили, как оставляют дальний хутор. Мы — так называемый мир третьего эшелона. Предоставленный самому себе, потому что Империи он не нужен.

— То есть мы сами по себе, — сказал Ян с койки. Не спросил, подытожил.

Наташа смотрела в потолок и слушала, не двигаясь.

— Это бы еще полбеды, — сказал ректор тише. — Хутор и хутор, живут же люди на хуторах. Беда в том, что хутор изнашивается.

Он помолчал, собираясь сказать главное, и видно было, что говорить ему это не впервой, но и случается нечасто.