Она отстранилась.

— Я уже не уверена. Но удачи тебе, Саш. Правда.

Я повернулся к Наташе. Она посмотрела на меня так, как умела лишь она.

— Дайте нам минуту, — попросил друзей.

Артем тронул Катю за локоть, Ян отступил первым, и они вышли из наших апартаментов, чтобы потом спуститься на улицу и проводить меня до экипажа.

Наташа стояла на костылях и смотрела внимательно и пристально. Я понимал, что на этот раз говорить придется первым и говорить много, но мне не было страшно. Я уже все решил.

— У меня уже был один раз, давно, еще в Мильске, когда я влюбился. И кончилось это плохо. И для нее, и для меня. И из того раза я вынес одну вещь: человек, к которому ты привязался, становится местом, куда тебя можно ударить.

Она хотела что-то сказать, и я качнул головой, прося не перебивать.

— У меня есть цели, про которые не могу рассказать. И есть секреты, которых не могу назвать никому. С прошлой весны я раз за разом сознательно решал быть одному. Чтобы никого не втянуть в то, во что втянут я сам. Чтобы рядом со мной не оказалось того, кого из-за меня достанут.

Я перевел дыхание.

— А потом был теракт, — сказал тише, — и не стало Якова. И при взгляде на Катю я думал, что после этого только тверже уверюсь в правильности быть одному, потому что вот же, вот цена. Вот что бывает, когда подпускаешь человека слишком близко. А вышло наоборот. Жизнь сложна, рискованна и непостоянна. Она может оборваться в любой момент, без всякого спроса. И беречься, откладывать на потом, когда станет безопасно, это значит так и не дожить до этого потом. Безопасно не станет. — Я посмотрел ей в лицо. — Кажется, я в тебя влюблен. Понял это давно и долго жалел, что молчу. Вот, говорю сейчас.

Наташа молчала. Костыли чуть скрипнули, когда она перенесла вес. Молчание тянулось, но я его не торопил. Нельзя было торопить.

— Я тоже, — сказала она наконец.

Два слова, и сказаны они были тихо и почти без эмоций, но оттого весили ничуть не меньше ярких признаний. Если она это сказала, значит, проверила изнутри и убедилась, и теперь это было так же твердо, как все остальное.

— И что мы будем с этим делать? — спросила она, помолчав еще немного.

В этом был вся Наташа. Задача должна быть решена.

— К сожалению, ты поедешь домой, — сказал, вздохнув. — А я поеду на форпост. Между нами будет полпланеты и наши с тобой обстоятельства, которые сейчас сильнее нас обоих. Но через время, когда мы сами сможем распоряжаться своими жизнями, мы посмотрим, чего стоит эта влюбленность.

Она смотрела на меня, и в углах ее губ что-то дрогнуло.

— Это жестоко, — сказала она.

— Я знаю. Но иначе было бы хуже. Да я и не умею иначе.

— Я тоже не умею, — хмыкнула она. — Поэтому, наверное, и сходимся.

Мы стояли близко, на полшага, на те самые полшага, что год висели между нами не сделанные. И я осторожно обнял ее, чтобы не потревожить заживающий живот, а она, все еще будучи чуть выше меня, прислонилась своей головой к моей.

Я подумал, что было бы так сладко и так долгожданно поцеловать ее сейчас. Но не стал.

Потому что от этого расставаться было бы вдесятеро тяжелее. А еще потому, что это было бы неправильно по отношению к Кате и Якову, и я не мог игнорировать этот момент. Ну и потому, что не был уверен, смогу ли остановиться на одном только поцелуе.

Так что я просто обнимал ее, а она обнимала меня, и это было ровно столько, сколько было можно сейчас, чтобы не сорваться, и ни на волос больше. Потом я отпустил ее, и она выпрямилась на костылях, а лицо снова стало спокойным лицом Железной. Но теперь я знал, что за ним, и она знала, что я знаю.

Я взял чемодан в правую руку, чехол с секирой подхватил под мышку и пошел к дверям апартаментов. И не обернулся.

Михаил встретил меня на вокзале. Свои вещи он уже погрузил на поезд и в руках у него осталась только сумка. В итоге семья отпустила его со мной, и это само по себе было чем-то, во что мне до сих пор не верилось до конца.

— Привет, командир, — махнул он мне рукой.

С нашего боя он не называл меня иначе.

— Привет. — Я помолчал. — Скажи мне в последний раз. Точно нормально, что ты едешь со мной?

— Точно, — усмехнулся он. — Я договорился с отцом обо всем. Он не против при условии, что я останусь Кавелиным и не сменю фамилию на Пламенев.

Я едва заметно вздрогнул. Сам ведь решился на это, но слышать эту фамилию каждый раз было тревожно.

После того как закончились разбирательства с нападением, меня вызвали в канцелярию Кавелиных, чтобы зарегистрировать официально новый дворянский род, в котором пока что состоял лишь я один.

Когда регистратор спросил, буду ли оставлять фамилию Червин, я сначала не понял. Но мне объяснили довольно простую, на самом деле, вещь.

Фамилий были сотни и тысячи. И далеко не все из них подходили для аристократов. Вот был человек по фамилии Пупкин или какой-нибудь Мордастов. Добился успеха и права основать клан.

Но ведь всем известно, что клан — это заготовка для знатной фамилии. И закладывать род Пупкиных далеко не каждый готов. Поэтому при формировании клана и получении официального статуса дворянина допустима была смена фамилии.

Разумеется, нужно было выбрать что-то свое: нельзя было назваться Кавелиным или Железным. Но Пламеневы-дворяне, как неожиданно выяснилось, были на планете всего одни, и это был даже не волостной род, а местечковый, вроде Топтыгиных.

Так что я, даже понимая риск, не смог устоять перед соблазном официально назваться фамилией Звездного, которую выбрал для себя еще тогда, прослушав его предсмертное сообщение.

И судя по тому, что регистратору было вообще наплевать, не было похоже, что это вызовет большие проблемы. В конце концов у меня был более чем резонный повод назваться Пламеневым, учитывая стихию, которой владел.

Так что теперь, побыв два с лишним года Червиным, после того как Иван Петрович справил мне новый поддельный паспорт, я снова стал Пламеневым. Как в те недолгие пару месяцев, когда вместе с Гришей Пудовым ходил по складам и закрытым на ночь заводам Мильска с целью заработать кулачным боем сотню-другую.

Более того, у меня даже появился греб. Правда, пока что лишь в единственном экземпляре — на листе бумаги, нарисованный на скорую руку художником из той же администрации и немного криво скопированный в реестр. Разумеется, это была объятая огнем секира. Ибо почему бы и нет.

Мы погрузились в поезд, который должен был довезти нас до Поречья — центра одноименного уезда. Заняли купе, я задвинул секиру под нижнюю полку, чемодан забросил наверх.

Спустя где-то полчаса снаружи дали свисток, состав дрогнул, потянул, перрон пополз назад, набирая ход, и белый город начал таять, башня за башней. Дорога через часть континента, еще один океан и еще кусок континента заняла без малого три недели.

В Поречье мы пробыли четыре дня, прежде чем сели уже не на обычный, а на спецпоезд — короткий и более приземистый, всего в пять вагонов, — двинувшийся не в какую-то волость, а к побережью Красного океана.

Если смотреть на наш путь на карте, получалась следующая картина.

Континент Рекар, на котором мы сейчас находились, был относительно небольшим, но очень плодородным из-за того, что по большей части находился в околоэкваториальной зоне. На его территории выращивалась значительная часть продовольственных ресурсов планеты.

На востоке от Рекара раскинулся Красный океан, но линия побережья имела довольно необычную форму. Континент, будто острый наконечник стрелы, вонзался в воды океана. При этом с севера его берег был практически полностью гористой местностью, через которую морским Зверям, в огромных количествах обитавших в океане, было не перебраться.

Оставалось южное побережье, уже вполне пригодное для «десанта», но Маги, создавшие Стены во времена заложения цивилизации Смоленска-2, протянули линию Стены вдоль всего южного побережья тоже.

Разумеется, и через эту Стену, и через горы лезли твари. Но из-за одной хитрости тех самых Магов их было куда меньше, чем могло бы быть. Потому что на самом острие стрелы Рекара, на прибрежной линии протяженностью всего около десяти километров…