Здесь она не кончалась нигде, докуда я видел, а видел я сто семьдесят человек подряд.

Когда прошли последние, я задал стыковому унтеру один служебный вопрос — единственный, который мне был нужен.

— Сколько кладёте на проход?

— Так проходы резаны, ваше высокоблагородие. В три часа резали.

— Заранее?

— А в час атаки некогда.

Он помолчал и, видя, что я жду, прибавил:

— Три пары на проход. Режут по очереди. Меняются на счёт двести.

— А если руки сядут?

— Оттого и по очереди. У одного сядут — двое режут, третий греет.

Он спросил в ответ, и спросил без всякого умысла:

— А у вас сколько кладут?

— Сорок пять минут, — сказал я.

Он подумал.

— Это ежели один?

— Ежели один.

На этом он умолк, и говорить тут было нечего.

Я услышал своё число чужим ухом. Сорок пять минут были предварительным расчётом для двенадцати людей в одну ночь при одном морозе. Все мои оговорки и вопросительные знаки делали этот случай честнее, но не делали его шире.

Рядом у меня стояли сорок три минуты одного Гладышева: столько он пролежал, прежде чем взялся резать и обморозил пальцы. Это было наблюдение, не предел рук. Ночью я уже едва не сравнил два несопоставимых числа и перечеркнул сравнение.

У них этой задачи не было вовсе.

Они не стали искать предел. Они разбили работу.

Три пары резали по очереди. На счёт двести один отходил, и его руки отдыхали, покуда работали другие. Смену я сам вводил у печей, на постах и у проволоки, но в наставлении резчик всё ещё работал один до конца. Я пытался сделать единичные сорок три минуты правилом и не перенёс на руки собственную смену.

Чем она куплена, тоже сосчиталось быстро.

Ножницы у них третий год в тех же руках, тесёмки давно вшиты в халаты, человек у выхода берёт за плечи, должно быть, сотый раз. И всё-таки против них стоял один счёт: выход в две доски пропускал батальон по пятнадцати человек в минуту; потеряй его — и сто семьдесят станут в очередь на открытом. Второй выход надо было копать месяц. Двух лет их выучки за ночь не купить.

Но переносимое правило умещалось в одну строку: резать втроём, меняясь на счёт двести.

На обратном пути я понял, что с лета писал наставление для одного, целого и неизменного человека. После случая Гладышева так считать уже было нельзя; когда именно руки откажут у следующего, я не знал.

Бечёвки мне не дали: у них её тоже не было. У них тесёмки вшиты.

Соседский офицер сказал своё и ушёл к своим:

— Проходим до пяти сорока. В шесть ваши. По нам не бейте.

Обратно я шёл скорым шагом и по дороге считал уже своё.

Сорок шагов вдоль лежащей второй роты дали мне четырнадцать звяков.

Я попробовал делать, как тот, у выхода: брать за плечи и коротко встряхивать.

С первыми тремя не вышло ничего.

Человек, которого берут за плечи ночью и молча, напрягается и держит на себе всё, что на нём висит, — и не звенит, покуда стоит. А как отпустишь и он пойдёт, звенит опять.

На четвёртом я сообразил: тот встряхивал не для того, чтобы услышать. Он встряхивал, чтобы человек сам услышал.

Дальше пошло: берёшь, встряхиваешь, ждёшь секунду и смотришь, куда он потянется рукой. Рука сама идёт туда, где звякнуло.

Мы прошли роту вдвоём с Гнеушевым и обвязали, подоткнули, перевесили. Второй проход дал три.

И в одной роте — только в одной, потому что на большее не было ни времени, ни людей, — Гнеушев по моему совету поставил чужое правило: три пары на проход, смена по счёту двести, счёт ведёт Хабибуллин.

Тем самым мой совет сломал две связки, которые я сам калибровал сорок минут назад.

Что из этого выйдет, в ту ночь я не узнал.

Я посмотрел на часы и увидел, что простоял на стыке одиннадцать минут, а мне казалось — двадцать.

В четверть шестого пошли поверху.

Через бруствер, по доскам, по два человека враз.

Верёвки хватило на две головные роты. Задние шли по вехам и по следу.

След в мокром снегу держится хорошо. Это единственное, чем оттепель была нам в помощь.

Я стоял у выхода и считал головы по девять.

Первое звено. Второе. Одиннадцатое.

Девяносто девять. Потом ещё сорок три. Первая — сто сорок два.

Вторая — сто тридцать один.

Третья — сто двадцать один.

Четвёртая — двести шесть.

На четвёртой немец пустил ракету.

Она встала правее и высоко.

Шестьсот человек легли разом.

Вот тут и вышло то, чего в моей тетради нет.

По моей же поправке при ракете не ложатся. Стоящий в белом виден хуже лежащего: лежащий проминает под собою снег и даёт тень.

Правило верное. Мерено на двенадцати. В халатах.

Здесь шестьсот в шинелях. Халатов нет. Чехлов сто девяносто.

Научить шестьсот за ночь нельзя. Половина про это правило и не слышала.

Я смотрел, как моё лучшее правило не применяется, и сказать не мог ни слова: вся ночь куплена молчанием.

Вчера я сам ответил Одинцову: тогда ляжем.

Вот как это выглядит.

Ракета висела и шипела. Тени от неё шли вбок, а не вниз.

Мокрый снег под щекой. Вода в рукаве.

Шестьсот лежат и не звенят.

Я лежал и считал, сколько она горит.

Двадцать две секунды.

Немного. По моей же тетради — четверть той цены, которую я закладывал.

Только цена считается не по ракете. Цена считается по тому, что после.

Потом она погасла.

Поднимать голосом нельзя.

Перед выходом Одинцов назначил порядок сам: после ракеты ждать, пока погаснет, потом мне передать по верёвке его сигнал подъёма; до сигнала не вставать. Условие было задано заранее, и выбирать мне было не из чего.

Две роты держали верёвку. Когда ракета погасла, я передал назначенный сигнал — дёрнул за узел, — и они встали.

Сорок секунд.

Две остальные вставали шесть минут.

Как это выглядит, я видел впервые.

Сигнал идёт по человеку. Один толкает соседа, сосед соображает, поворачивается, толкает следующего.

На это уходит две-три секунды, если сосед не спит и лежит близко.

Если лежит в четырёх шагах и в мокром снегу — уходит пять.

Если сигнал идёт по одной нитке через всю роту, выходит много дольше шести минут.

Вышло шесть: нитка сама собою рвалась на звенья, и звенья шли разом. Порядка в этом не было никакого, и оттого вышло скорее.

Всё это я сложил, лёжа, и всё это есть у меня в тетради — про удар по прикладу, про предел цепи в девять человек, про догадку у десятого.

Я это мерил. И ни разу не приложил к подъёму.

Шесть минут против сорока секунд.

Я стоял с узлом в кулаке и складывал.

Полторы минуты на брата после ракеты. Моё число.

Снято на двенадцати говорящих.

К сотне молчащих оно не относится вовсе.

Единственный сигнал, который мне поручили передать за всю ночь, я передал не голосом. Решение было Одинцова; моими были только рука и часы.

Четвёртая рота потеряла нить.

Нити у неё и не было — верёвки хватило на две.

Головной взял по следу, а след в темноте, после того как по нему легли и встали шестьсот человек, читается не туда.

Она вышла на исходное на сорок саженей левее своего места.

Сорок саженей влево — это участок третьей роты и её два прохода.

Переставить — значит поднять и провести ещё раз по открытому.

Одинцов выслушал, посмотрел на меня и сказал «так».

И оставил как есть.

Я записал это себе с часом и с числом саженей, потому что завтра кто-нибудь спросит, отчего у четвёртой вышло не то, и ответ у меня будет.

Пока роты укладывались, Гнеушев с двумя людьми вязал резчикам тесёмки на запястья.

Шпагата не было. Распустили две пары запасных обмоток.

Больше запасных у этих людей не будет.

Чужое правило я передал. Вязал не я.

Без двадцати шесть всё лежало на исходном.

Я прошёл вдоль цепи с Гнеушевым и проверил свой список — тот, что вёл четвёртые сутки.