Завод большой был. Всего на нем было три старых двухэтажных корпуса и один новенький, шестиэтажный — по размеру больше, чем все старые корпуса вместе взятые. Изготавливали тут древесноволокнистую плиту в достаточно широком ассортименте по ширине, высоте и по толщине.

Запахи тоже были соответствующие. Гончарук мне тут же респиратор сунул, когда в первый цех заходили, но я, заметив, что работают все без них, не стал его надевать, чтобы ощутить себя на месте местных работников. Он тогда тоже тут же свой респиратор с лица стянул.

Когда по цехам всем прошли, и надышались фенолформальдегидными смолами, то у меня резь в глазах началась, а Гончарук, смотрю, задыхаться начал, хотя мы вовсе и не бежали. Ну да, тут такая концентрация этой отравы, что у него в силу возраста легкие прихватило, похоже…

Отошли продышаться в сторонку, и начали разговор.

— Так дело не пойдет, — покачал головой я, вытирая слезящиеся глаза носовым платком. — Вижу, что вентиляция есть, но она, судя по этой мощной вони, какая-то тут совсем неэффективная у вас. Да я и руку к ней подносил — не втягивает почти воздух. Людей жалко. Мы-то тут просто прошлись по их цехам, а они по восемь часов в день в них проводят…

— Старая вентиляция, — согласно кивнул Гончарук, покашливая, — в планах уже есть ее реконструировать. В начале следующей пятилетки.

— Это что, еще года три людям в таком аду придется работать? — поднял я брови удивленно. — Нет, это слишком долго. Выявите хотя бы самые мощные источники этой вони, и надо кровь из носу уже в этом году вентиляцию в этих местах полностью обновить. Если это вообще возможно участками делать, я же не специалист. Если нет, то все надо менять целиком. Завод же план выполняет, средства у него есть?

— Выполняет, конечно, — кивнул Гончарук. — Сто с половиной процента по прошлому году дали. Аккуратно, чтобы не слишком перевыполнить. Деньги на счету есть.

— Тем более, — сказал я. — Раз еще и деньги на стороне искать не надо, то в чем вообще вопрос? Рекомендую поднять этот вопрос на следующем заседании нашей группировки. Заодно и попросите товарища Захарова помочь раздобыть эту самую вентиляцию. Она же тоже наверняка бывает разной степени эффективности. Вам, само собой, самая лучшая нужна. Может, повезет, и такая и у нас найдется, не понадобится из-за рубежа вести.

Говорю ему это, а у самого в голове всплывает реклама Московского вентиляторного завода 1990-го года. А у кого она в голове не застряла из тех, кто тогда жил? Если точно помню, то чуть ли не самая масштабная советская реклама времен перестройки. Гоняли ее, по крайней мере, очень мощно по телевидению. Может, у них сейчас что-то достойное есть уже?

— Второй вопрос — неужто нельзя людей респираторами обеспечить хотя бы?

— Выдаем, но никто не хочет пользоваться, — вздохнул Гончарук. — Нас в лицо просто никто не знает, а если какое начальство заводское пойдет, так мигом все их натянут.

— Ну а административные меры для чего? — развел руками я. — Если положено в респираторе находиться на грязном участке, значит нужно рублем наказывать тех, кто свое здоровье угробить пытается по глупости.

Тут к нам директор завода подскочил, буквально прибежал в сопровождении еще двух каких-то своих работников. Начал очень извиняться за то, что никак не мог раньше из министерства вырваться.

Прошли к нему в кабинет, где и начали разговор на троих без лишних свидетелей.

Гончарук, похоже, директора мной застращал, потому что когда я поднял тему срочной модернизации вентиляции на заводе и обязательном использования респираторов везде, где положено, он немедленно согласился, что тема это давно наболевшая, и ждать еще три года не стоит.

Когда на следующий завод поехали, я все никак не мог успокоиться. Мы с этого завода шестнадцать тысяч в месяц выручаем для нашей группировки, а тут даже элементарные условия труда для рабочих не обеспечены. Мне лично стыдно будет брать отсюда хоть копейку, если модернизация вентиляции не будет начата в самые короткие сроки. Я поэтому никаких мер Гончаруку по повышению доходности не предлагал, хотя некоторые мысли и появились. Пусть он сначала здоровьем людей озаботиться, а не распыляется и на модернизацию вентиляции и на бизнес…

Пообедали в столовой завода и поехали на второй завод, колбасный.

Этот тоже был достаточно велик по размеру. Зная немного специфику такого рода предприятий, я сразу после разговора с ожидавшим нас директором попросил показать мне, где у них мясо хранится. Директору сразу прямо на глазах у меня после этого нехорошо стало. И Гончарук тоже сильно расстроился. Стали меня отговаривать. Но я был непреклонен, и меня повели к холодильникам.

Сразу пока шли, стало ясно, что чем дальше от проходной и маршрута от нее к кабинету директора, тем меньше чистоты и запаха свежей краски. И еще до холодильников стали попадаться разные неприятные нюансы. Стоит столик около туалета рядом с бадьей с каким-то порошком, похожим на муку. Спрашиваю, что это?

— Специи. — отвечает директор.

— Не находите, что место не самое для них подходящее? — спрашиваю его.

— Перенесем! — отвечает он.

Заходим в колбасный цех. А там холод адский и работницы работают в грязных халатах без пуговиц, надетых на фуфайки. На них натурально фарш размазан. На полу тоже следы фарша островками, чем ближе к работницам, тем больше таких островков. Выглядит все так, словно фарш на пол уронили, когда в оболочку набивали, и подняли, чтобы использовать, оставив только совсем немного на полу.

Открыли холодильники, а оттуда запах как пошел… Тяжелый! Словно что-то очень давно сдохло и разложилось.

— Разве свежее мясо так должно пахнуть? — спрашиваю.

Молчат оба в ответ угрюмо.

А я вижу, как около тележки с кусками мяса, которая стоит у выхода из холодильника, мышонок небольшой бегает, пытается отгрызть кусочек от свисающего шмата мяса. И Гончарук с директором, взгляд мой проследив, тоже видят. И в еще большее уныние впадают…

— Нет, так работать мы больше не будем, — непреклонно говорю директору и иду на выход.

Слышу, как Гончарук шипит что-то директору за моей спиной.

Сказал, в общем, что скоро снова сюда наведаюсь. И если снова такая же антисанитария будет, то пусть пеняют на себя.

Выйдя с колбасного завода, глянул на часы. Отлично, успеваю Галию с работы забрать!

Подхватил жену и поехали вместе домой.

Когда подходили с женой к подъезду, увидели, что заходят в него два смутно знакомых человека. В темноте было не разобрать, кто это, но я был уверен, что это точно наши знакомые. Заметив, что мы тоже спешим к подъезду, они придержали нам дверь.

Подойдя ближе, понял, что это художники.

— О, Паша, Галия, — радостно воскликнула Елена Яковлевна, тоже узнав нас. — Добрый вечер!

Я тут как раз и вспомнил, что давно пора было встретиться с ними по поводу моего заказа для музея в Городне. В ноябре уже готова работа должна была быть. Забегался что-то. Вину мою смягчало только то, что я вперед деньги дал за картину, из своих. А в таких случаях художник не волнуется особо, когда заказчик долго не появляется… Тем более везти панно в Городню еще невозможно, здание не раньше весны будет готово принять его.

— Здравствуйте, Елена Яковлевна, здравствуйте, Михаил Андреевич, — приветливо произнес я, протягивая руку для рукопожатия художнику. — А чего вы так поздно домой возвращаетесь? Ездили, что ли, куда-то?

Поинтересовался у них, а сам подумал, что вряд ли, потому что никаких чемоданов и сумок у них не наблюдалось, налегке были. Но внешний вид обоих мне сильно не понравился. Оба выглядели усталыми, под глазами залегли тени. Заволновался, уж не заболели ли они?

— Да нет, никуда не ездили, Паша, — ответила Елена Яковлевна, подтверждая мою мысль, — просто из мастерской возвращаемся.

— А почему такие уставшие? — удивлённо спросила Галия.

— Да мы там на самом деле уже трое суток живём, — усмехнулся в ответ Михаил Андреевич, — просто заработались. Но сегодня уже не выдержали, холодно все-таки очень, а в мастерской потолки высокие, из окон дует, как их ни заклеивай. Поэтому решили сегодня дома переночевать, потому что уже оба почувствовали, что иначе можем простудиться и заболеть.