Можешь не сомневаться, что люди Кулакова сейчас любую грязь подымут, которая хоть когда‑то была в твоём отношении. А если не найдут, то сами её и придумают, чтобы с тобой по полной программе разобраться и скомпрометировать твоих рекомендателей. А потом сказать: «Вы посмотрите, кого этот Захаров и Межуев в партию порекомендовали! Да на нём же клейма ставить негде!»

— Ну, у меня, получается, есть неделя для того, чтобы подать заявление о добровольном отказе от этого статуса кандидата в члены КПСС. Мол, недостоин, хочу еще лет пять в комсомольцах походить, — не желал сдаваться я. — Тогда и вас с товарищем Захаровым ругать будет не за что.

— Если бы… — хмыкнул Межуев. — Тогда Кулакову ещё легче будет тебя прессовать под лозунгом, что ты забрал своё заявление в знак протеста против коммунистической политики и не разделяешь целей советской идеологии. Вот, мол, кого Межуев и Захаров пытались внедрить в доблестные ряды советской партии! К счастью, ничего еще окончательно не пропало. Тебе надо всего лишь прийти к Кулакову и сказать, что ты подумал и согласен на него работать.

— Да туды ж его за ногу! — сказал я расстроенно. — Нет, не хочу я так поступать. Не нравятся мне все эти игры. Ничего хорошего я не вижу в том, чтобы работать на человека, который так с теми, кто ему не подчиняется, поступает. Все равно я с ним не сработаюсь, так что нечего и начинать. Так мне что, получается, надо за эту неделю отчисляться из МГУ и уезжать из Москвы куда‑нибудь подальше, не дожидаясь, пока меня Кулаков из неё выкурит?

Межуев покачал головой.

— Паша, я искренне восхищаюсь тем, что тебя невозможно сломить — твоей принципиальностью и твоей честностью со мной. Но давай ты не будешь горячиться и принимать в спешке важных решений. Неделю Кулаков тебе на раздумья отвёл. Рассчитывает явно, что ты переговоришь с хорошо информированными людьми, которые расскажут тебе, что он не церемонится со своими оппонентами. Так что давай встретимся через пару дней и снова всё это обсудим. Хорошо? А пока подумай как следует. Если сам ты готов из Москвы уехать, то как к этому твоя супруга отнесётся? Вряд ли она будет так счастлива столицу покинуть.

— Ну, это смотря куда ехать, — уклончиво сказал я.

Не стоит, наверное, ему про Кубу говорить… Этот вариант у меня теперь точно есть про запас. И учитывая, что кубинцы и Фирдауса уже начали привлекать к своим делам, то я смогу там через него доступ к своим активам в Италии получить, чтобы и на Кубе не бедствовать… Кто мешает там переждать несколько лет, пока Кулаков свое влияние не потеряет…

— Только, ради Бога, пожалуйста, не надо никаких резких шагов предпринимать до следующего нашего разговора. Отчисляться из МГУ, или еще что-то такое делать… Хорошо, Паша? — почти умоляющим голосом сказал Межуев. — Дай мне эти два дня, и думаю, я смогу привести аргументы, что тебя устроят.

Довел я его до ручки, получается, раз он Бога уже упомянул, работая в КПК ЦК КПСС…

Дальше мы уже в тишине обедали.

Да уж, как‑то не ожидал я, что человек, которого я не захотел предавать, так ко всей этой истории и моей линии поведения отнесётся. Но при этом прекрасно понимал, что вовсе не всё он мне сейчас сказал, что думает по этому поводу. Совсем другие у него планы на меня… И не только обо мне он сейчас заботится…

Наверняка, у него одна из первых мыслей была, когда он услышал от меня про мою беседу с Кулаковым, о том, как здорово было бы внедрить своего человека в его окружение, чтобы я потом ему информацию сливал о делах члена Политбюро.

Межуев вроде бы и небольшую должность занимает, но явно в серьёзном авторитете во властных кругах Кремля, раз Кулаков пытается его достать не напрямую, а через его помощника, на мне сконцентрировавшись.

Но меня как‑то совсем не радуют такие перспективы. Не хочу я так глубоко погрязнуть в этих политических кремлёвских интригах — работать на Кулакова и стучать Межуеву о том, что при этом узнаю.

Мать его, да я просто работать хочу, да и то больше в сфере экономики, а вовсе не политическими интригами заниматься, играя в двойного агента в стане врага, — подумал я. — Дианка вон, уже едва не доигралась в эти шпионские игры…

Москва, Лубянка

Только Румянцев, отлучившись на пару часов на дела по Москве, вернулся в свой кабинет, как ему Дьяков принес новые стенограммы прослушки квартиры Ивлевых, что техники передали. Да еще и сказал, что тут тоже много интересного, не меньше, чем 31 декабря было.

Румянцев переживал очень приятные эмоции, читая новые стенограммы.

Это ж надо — в прошлый раз приняли решение снять прослушку, потому что не было никаких серьёзных результатов. Ну так, видимо, Ивлев тогда ещё не вышел на какой‑то серьёзный уровень — вот и не было там ничего интересного, кроме всяких бабских разговоров про пользу подгузников и их отличия от пелёнок, от которых приходилось недовольно морщить нос.

А теперь — вон как пошло! Уже даже не раз в неделю, уже чуть ли не каждый день какие‑то очень интересные сведения по прослушке Ивлева приходят.

У него снова есть с чем к Вавилову идти, хотя только утром к нему бегал.

Звонок от помощника члена Политбюро Кулакова с предложением о встрече. Разве это сам по себе заурядный момент для восемнадцатилетнего парня?

А еще какая‑то девчонка из МГИМО, с точки зрения Ивлева, собиралась проблемы создать, шантажируя сына первого заместителя министра СССР МИД. И он эту ситуацию очень ловко разрулил. Вавилову и это тоже точно будет интересно.

С учетом того, с чем уже утром ходил, вряд ли какая‑то ещё прослушка, что в данный момент ведётся по городу Москве, способная принести такие же богатые результаты всего за несколько дней.

Вавилов, конечно, был удивлен, когда майор снова к нему на прием попросился. Но принял все же его, понимая, видимо, что по пустякам Румянцев второй раз в тот же день бы к нему не обратился.

Попав на приём к генералу, Румянцев последовательно изложил все сюжеты из новых материалов прослушки. Вавилов внимательно его слушал, сам брал в руки стенограммы, где фломастером были подчёркнуты соответствующие моменты разговоров — как по телефону и на кухне первого января, так и утром второго января.

А потом они перешли к интерпретации всех принесённых Румянцевым новостей по Ивлеву.

— Ну что же, по Кулакову очень интересно. — сказал Вавилов. — Хотя вряд ли председателю это понравится. Но знать он захочет точно как можно быстрее об этом. И будем надеяться, что удастся что‑нибудь из дальнейших материалов прослушки узнать, зачем Кулаков Ивлева к себе вызвал.

Румянцев согласно кивнул. Ну а что тут сказать? Ему и самому очень интересно было, зачем Кулакову, этому новому любимчику генсека, Ивлев вдруг понадобился.

— Дальше — по этой Регине Быстровой. Пробейте информацию, что она в МГИМО делает. Раз уж какой‑то серьёзный скандал раньше был с ней же в МГУ…

— Сделаю, — сказал Румянцев. А потом добавил: — Хотя есть у меня уже определённые мысли по этому поводу, товарищ генерал. Как бы тут не люди Назарова подсуетились, пропихнув её в МГИМО.

Вавилов удивлённо поднял брови, потом сказал:

— Если с этой точки зрения смотреть, то, скорее всего, всё же кто‑то из наших, из первого главного управления. Назаров — это только если Быстрова эта в какой‑то скандал влипла с иностранцами. Вот это надо всё детальнейшим образом и выяснить.

Румянцев тут же сделал соответствующие пометки в своём блокноте. Они, правда, ему совсем не нужны были, но он понимал, как умный человек, что вид пишущего после твоих указаний подчинённого всегда успокаивает руководителей. Свидетельствует о том, что подчинённый своё место знает, задачу принял и будет её старательно выполнять.

Да, возможно, это просто ритуал. Но зачем ему сражаться с ритуалами, которые полезны для его собственной карьеры?

— Да, у меня именно такое впечатление, — еще раз повторил Вавилов. — Было бы очень хорошо, конечно, если бы вы нашли какой‑то повод с Ивлевым встретиться. Мало ли, он что‑то об этом расскажет. И про причину вызова к Кулакову было бы интересно послушать… По крайней мере, уверен, что председатель такую задачу перед нами точно поставит.