Так что он решил как можно быстрее встретиться с Машей, чтобы выяснить наконец, какой именно девушкой она собирается быть в дальнейшем. И уже исходя из этого и решить, будут ли они дальше вместе.

Хотел даже сразу второго числа ей позвонить, но не решился, учитывая, что завтра у него уже экзамен. Хотя он к нему планомерно готовился с репетитором уже около месяца, и вроде бы большого значения не имело, посидит ли он ещё, готовясь к нему, пару дополнительных часов или нет, а потратит это время на встречу со своей девушкой… Но нет, все же побоялся, что как раз этих нескольких часов ему и не хватит какой-нибудь вопрос повторить, что они с репетитором прорабатывали.

Экзамен он пошел сдавать в первой пятерке, и получив свои четыре балла, на большое он и не рассчитывал, отличником ему в МГИМО уже не быть, тут же пошел к телефону-автомату.

Позвонив Маше, он сначала наткнулся на её бабушку, Викторию Францевну. Он всегда любил разговаривать с ней: она была безукоризненно вежливой и интеллигентной и очень много всего знала.

Вот и сегодня она поболтала с ним минутку, прежде чем передать трубку внучке. И Вите приятно было услышать голос своей девушки. Без всяких сомнений, он услышал, что и она была рада его звонку.

Договорились встретиться через час в том самом кафе, в котором сидели, когда Маша фактически потребовала от него найти возможность и отвести её на какой‑нибудь иностранный приём.

В свете последовавших событий, конечно, это было не самое лучшее впечатление. Но Витька решил, что постарается абстрагироваться от таких воспоминаний.

Москва, квартира Шадриных

Маша после разговора с Витей положила трубку и, абсолютно радостная и счастливая, побежала к бабушке.

Виктория Францевна стояла неподалёку, так что она тут же бросилась к ней и обняла, уткнувшись ей в плечо лицом.

— Ну что, похоже, что помиритесь с Витей? — спросила Виктория Францевна внучку.

— Ага, Витя очень хорошо со мной говорил. Встречаемся через час в кафешке, — радостно ответила та.

— Маша, ну ты смотри, начни разговор обязательно с извинения за тот нехороший поступок. Витя у тебя очень серьёзный, обстоятельный молодой человек. Как бы он сейчас с тобой по телефону хорошо ни разговаривал, а если он подумает, что ты не раскаиваешься, то всё может закончиться далеко не так успешно, как ты надеешься.

— Ах, бабушка, не пугай меня лишний раз, — махнула рукой Маша. — Да, конечно, я сделала глупость, я это без проблем признаю при встрече с ним. Главное, что Витя позвонил и хочет со мной встретиться. Это самое важное, а уж дальше я с ним как‑нибудь разберусь. Не в первый раз.

Счастливая Маша побежала к своему шкафу выбирать одежду для предстоящего свидания. И не видела, что бабушка смотрит ей вслед, укоризненно качая головой.

Москва, МИД

Громыко, как Сопоткин и ожидал, очень заинтересованно воспринял его сообщение о том, из какой именно приёмной недавно был замечен выходящим этот самый загадочный Павел Ивлев. Обоим было понятно, что это означало. Не оказываются молодые парни такого возраста случайно в приемных такого рода людей…

— Фёдор Кулаков, значит, за Ивлевым стоит, — задумчиво сказал он. — А мы про него совсем и не думали…

— Так, ясное дело, он же за сельское хозяйство отвечает. Как мы могли о нём подумать? — развёл руками помощник. — Его интерес в этом кубинском деле был совсем неочевиден. Мы же думали на самых вероятных кандидатов — что вполне логично, хотя на него и не вывело…

— Так в том‑то и дело, что даже когда мы знаем, что Кулаков с Ивлевым связан, я по‑прежнему не могу понять, в чём его интерес по кубинскому вопросу, — нахмурил брови Громыко.

— Затеял он, получается, какую‑то комбинацию, в которой мы ещё не разобрались, — пожал плечами помощник. — Но теперь хоть у нас ниточка какая‑то появилась, по которой мы можем весь клубок размотать.

— Если Кулаков в этом действительно замешан, то и Суслов, по идее, должен быть посвящён в эту комбинацию, — задумчиво сказал Громыко. — Но, опять же, всё, чем Ивлев на Кубе занимался, не связано со сферой ответственности Суслова никак. Ну надо же, какая интересная загадка!

— Позволю себе высказать гипотезу, — сказал помощник министру. — Суслов как раз может быть ни во что и не посвящён. Кулаков знает, что он тут же к Брежневу побежит по любому серьёзному вопросу. Не может он рисковать лояльностью генерального секретаря. Возможно, что Кулаков уже просто не так лоялен Суслову, как раньше. Обычное дело же — вознёсся высоко, вот и ощутил себя самостоятельной фигурой. Может, даже вообразил, что вскоре Суслов уже помогать ему будет, а не он будет выполнять его указания.

— Суслов-то? — удивлённо переспросил Громыко. — Не знаю, не знаю, это же целая глыба, а не человек. Влияние у него огромное. Неужто Кулаков способен вообразить, что он больше в нем не нуждается, или может на него сверху вниз смотреть?

— Людей, когда у них все постоянно получается, заносит, это нормально. Может, Кулаков решил, что он уже у Бога за пазухой и Суслов ему больше уже и не нужен особенно? И в этом случае эта кубинская комбинация, которую он через Ивлева так изящно разыграл, наверняка имеет какой-то смысл, чтобы еще больше его влияние увеличить. Осталось только понять, каким именно образом… — изложил пришедшую ему в голову версию Сопоткин.

— Но в любом случае Федору я то, как он грубо полез в мои дела, с рук не спущу, — многообещающе сказал министр. — Я же в его сельское хозяйство не лезу… А ведь там дерьмо не только на полях…

— Да все знают, как там все паршиво у него, — охотно поддержал Громыко его помощник. — Зерно за рубежом закупаем который год, стыдобища. При царе половину Европы снабжали излишками, а при прогрессивной советской власти у американцев и канадцев закупаем миллионами тонн. Так что если он с нами по-плохому, то и нам нечего особо стесняться…

Не многие помощники членов Политбюро могли в таком тоне общаться со своим начальником, но Сопоткину Громыко это позволял, заслужил. Сегодня в очередной раз это доказал. Это только кажется, что ему случайно повезло, что он засек, откуда Ивлев выходит. Кто над задачей по-настоящему старательно работает, тому и судьба помогает…

Италия, Сицилия

Коста был в полном восторге от того, как крёстный отец отреагировал на его обвинения в адрес Джино. Похоже, он сумел подобрать нужные слова, потому что было видно, что крёстный отец здорово разозлился на Джино.

Ну а дальше потянулись томительные часы. Он очень надеялся, что вот-вот раздастся звонок телефона, и консильори сообщит ему, что крёстный отец хочет его видеть для того, чтобы восстановить справедливость и вернуть ему завод. Ну или просто пригласит его снова к крёстному отцу, а тот уже сам сообщит ему эти очень приятные вещи.

Но час шёл за часом, а Косте никто не звонил. Ночь прошла тревожно. Хоть Коста и понимал, что никто ему не позвонит в ночное время, а заснуть по-человечески так и не получилось.

С самого утра он снова сидел у телефона в ожидании добрых вестей. Но нет, тишина. Каждый раз, когда он снимал трубку, это оказывался кто-то из его подручных, сообщавших о ходе обычных дел.

Так прошло еще два дня…

Консильери позвонил только утром третьего января, когда Коста уже полностью извёлся. Но знал, что самому бежать к крёстному отцу снова точно не стоит: тот без своего вызова или предварительного назначения никого никогда не принимал.

Голос консильери был очень сух и вежлив. Он сообщил совершенно безразличным тоном Косте, словно и не получил от него подарка, что крёстный отец очень недоволен им из‑за его безудержной фантазии, которая рвётся куда‑то так стремительно, что отстаёт от фактов. И что в будущем ему крайне рекомендовано не наговаривать больше на достойных людей.

Коста, когда положил трубку, был разбит. Чувствовал себя так, словно его переехал грузовик. Он так рассчитывал, что у него всё же получится скомпрометировать Джино в глазах крёстного отца после такого его промаха с племянником…