Так что надо всё же связаться с Межуевым через его личную секретаршу. Потому что если он ей не доверяет, то ему, в принципе, уже больше и некому вообще доверять.

Личный секретарь, да ещё столько лет который при тебе работает, должен быть вернейшим человеком — тут с какой точки зрения ни посмотри. Если бы Межуев хоть капельку в ней сомневался, то точно бы давно заменил Таисию Григорьевну на лояльного к себе сотрудника. Тем более учитывая, какими делами он занимается непростыми по линии КПК…

Так что, занеся обе копии доклада, я вышел из Верховного Совета и тут же пошёл к телефонному аппарату. С него и набрал номер приёмной Межуева. Таисия Григорьевна без каких‑либо пререканий тут же меня с ним соединила — приятный сюрприз, когда звонишь с телефонного аппарата. Думал, что скажет, как обычно, что он занят. Так что придётся посидеть в машине, а потом снова ему перезванивать или ехать уже ближе к заводу, на котором договорился встретиться с последним оставшимся куратором для начала осмотра его предприятий, чтобы оттуда позвонить снова.

Межуев очень благожелательно меня поприветствовал. И, даже не дав ничего мне сказать, тут же заявил:

— Павел, а я как раз вот‑вот собирался тебе звонить, поблагодарить за всю ту гигантскую работу, что ты проделал тогда, в декабре. Выступление на Пленуме вышло очень хорошим, я и не ожидал таких позитивных результатов.

«Ну‑ну», — про себя хмыкнул я. Это ж было три недели назад. Неужели с духом собирался, чтобы мне позвонить и меня поблагодарить?

Вон у Захарова, как только всё с Гришиным сработало по моим идеям, так он тут же, напившись, мне и позвонил на радостях, да давай меня благодарить.

Так что, хотя Межуев, наверное, ожидал воплей восторга с моей стороны и уверений в том, как я рад, что у него всё хорошо получилось, я вместо этого сказал:

— А у меня, Владимир Лазоревич, к сожалению, новости не такие хорошие. Был я сегодня в одном очень серьезном кабинете, где ваша фамилия прозвучала. Но лучше бы, конечно, всё это не по телефону обсуждать.

— Согласен, — тут же отреагировал Межуев. — Ты сегодня где обедаешь, Паша? Давай, может быть, в гостинице «Россия» встретимся? К примеру, в 13:00.

Я, прикинув маршрут будущей поездки с моим куратором, пришёл к выводу, что если завод быстро там осмотреть и никаких больше заминок не будет, то вполне успеваю. Поэтому поначалу согласился. Но тут же мне другая мысль в голову пришла.

— Я бы предпочёл что‑нибудь более отдалённое от Кремля, — сказал я ему. — А то мало ли кто туда тоже на обед придет…

— Действительно, очень же удобно. Понял тебя, — сказал Межуев. — Давай тогда в «Праге» встретимся в это же время.

Москва, Лубянка

Майор Румянцев пришёл третьего января на доклад к Вавилову. Второго января генерал куда-то уезжал по своим делам, так что прийти к нему не получилось. А он как раз стенограммы прослушки квартиры Ивлева за последние дни декабря получил, так что ему было чем с Вавиловым поделиться. Прослушка запаздывала со стенограммами из-за праздника, работа хоть и не прекращалась, но все же замедлилась.

Румянцев рассказал генералу про скандал, случившийся на французском приёме. Неполноценный, конечно, скандал: девушку, что привел с собой сын первого заместителя министра МИД, всё же достаточно быстро с приема убрали, когда она напилась. Но тем не менее факт был интересный.

КГБ любил и умел работать со скандалами, даже с теми, которые не смогли полноценно развернуться. Но тут, конечно, всё зависело сугубо от генерала: уж больно высокие персоны оказались в это дело вовлечены. Ему и принимать решение, брать ли фигурантов этого дела в разработку…

Вавилов сначала внимательно выслушал Румянцева, потом лично ознакомился с тем протоколом прослушки, что касался этой ситуации. Немножко подумав, сказал:

— Ну, что касается сына первого заместителя министра, то компромат тут достаточно слабенький против него. Не сможем мы его никак прижать и принудить к сотрудничеству. Вся его вина, что он просто за своей девушкой не проследил. А это мелочь совсем. Да и предлагать сотрудничество сыну такого высокого чиновника чревато: пожалуется его отец Громыко, а тот — член Политбюро, и получим мы по шее однозначно.

— Согласен с вами, — кивнул Румянцев.

— Ну а девушку его запускать ли в разработку, тоже вопрос… — продолжил рассуждать вслух генерал. — Шадрина, значит, дочь советских дипломатов, в данный момент находящихся за рубежом. Да, она, конечно, отвратительно себя вела на французском приёме. С учётом этого у нас есть определённые основания для того, чтобы отзывать ее отца обратно на родину. Хотя нам бы лучше завербовать её, сделав нашим агентом… Но риски абсолютно те же. А вдруг она побежит к отцу своего жениха? У нас же нет полной ясности, что она с ним рассталась. Поговорит с нашим офицером, что придет ее вербовать, да и побежит отцу своего парня жаловаться и спрашивать, как быть. А дальше будет та же самая ситуация, как если мы придём с вербовкой к самому сыну Макарова. Снова есть риск, что Макаров-старший пойдет к Громыко с жалобой: мол, невеста его сына дурноватая немножечко, есть такое дело, но ошибку сделала в силу молодости, и зачем же её сразу вербовать‑то в агенты КГБ? Тем более он же может решить, что мы пытаемся через нее к его сыну подобраться… И такого не стерпит сам, и Громыко тоже будет зол по этому поводу. В общем, думать тут надо тоже крепко. Продолжайте отслеживать ситуацию. Но, скорее всего, вербовать эту Шадрину лучше только в том случае, если ее жених бросит.

— Но тогда она не будет представлять для нас нынешней ценности, — позволил себе возразить Румянцев.

— Но и риски уменьшатся при неудачной вербовке. И по поводу ценности… Кто его знает, какими знакомствами она разжилась, пока с сыном первого заместителя МИД СССР гуляла? Вполне может быть, что сможет она нам давать достаточно ценную информацию…

Москва

Происшествие с Региной Быстровой заставило Витьку задуматься как следует о его отношениях с Машей.

Разговор с Пашей Ивлевым очень помог. После него он вышел из квартиры, твердя себе под нос, что должен себя вести жёстко, как настоящий мужчина.

Правда, в тот момент он больше думал не про Машу, а про предстоящий визит к венерологу. И ругал себя серьёзно по поводу того, что напился.

Но затем, едва он вошёл в квартиру, Паша позвонил и сообщил, что каким‑то образом умудрился переговорить с Региной. И та призналась, что между ними ничего в ту ночь не было.

Витька почувствовал небывалое облегчение — как будто с его плеч свалился мешок с песком.

«Вот везёт мне с Ивлевым! Он всё‑таки настоящий друг», — подумал он с теплотой, положив трубку.

Попробовал он, как и советовал Ивлев, прислушаться к себе, чтобы понять, какие чувства он испытывает к Маше. Но первого января у него просто‑напросто ничего не получилось.

Он себя чувствовал слишком ошеломлённым от всех этих потрясений. И что водки напился столько, что от беспамятства проснулся в чужой квартире. И весь этот эпизод с Региной Быстровой, включая свой ужас после того, как он увидел её в своей рубашке. Она ему ещё её, усмехаясь, и отдала, когда он торопливо одевался, оставшись совсем голой, и совсем не торопясь прикрыться. Он хоть и отворачивался, конечно, но всё равно увидел очень, очень много. И эта картина теперь постоянно всплывала у него перед глазами. Что было особенно противно, почаще, чем милое и родное личико Маши.

Но вот второго числа он уже смог наконец немножко прийти в себя и начать серьёзно размышлять о своих отношениях с Машей. И вскоре достаточно чётко определился в своих чувствах к ней.

Ему очень нравилась та Маша, с которой он в своё время познакомился и общался. Милая, домашняя, интеллигентная и уютная. И не очень нравилась та девушка, с которой он оказался на французском приёме. Её задранный нос, её пренебрежение к их общим друзьям, её обида за то, что они дали им приглашение на этот приём, устроенный скандал прямо на приеме — ему были очень не по душе. Да и кому бы такое могло понравиться?