Я сжал кулаки. Когти вошли в ладони, привычно и плотно, как будто всегда были частью меня. За спиной скрипнула телега, кто-то из женщин запричитал над раненным. Ночь пахла потом, сырой землёй и страхом, и я вдыхал этот запах, как вдыхал когда-то запах песка под ногами перед боем.

Из трещины у ворот пробились корни. Они подняли каменные плиты, оплели створки и потянули их внутрь. Сырая земля и гниль забили воздух, а по камню пошла паутина тонких трещин.

— Одуванчик, — процедил Росс.

Бродислав рубанул ближайший корень. Из разреза тут же выросли новые отростки, толще прежних, и потянулись к его руке.

— Не режь, — рявкнул я, спрыгивая со стены. — Они разрастаются после повреждения.

Я приземлился у ворот. Камень просел под весом адамантия, но ноги удержали меня. В центре корневого узла пульсировала золотая связь, уходившая за пределы изнанки. Она дышала, как живое сердце, и каждый её удар заставлял корни сжиматься.

— Отойди, — бросил я Бродиславу.

Он отступил, не спуская глаз с корней. Я вогнал когти в узел и перерезал связь. Адамантий прошёл через золотую нить без сопротивления, как горячий нож через воск. Корни сразу потеряли упругость, побурели и рассыпались трухой. Где-то далеко оборвался звук, похожий на человеческий крик.

— Связь с истинным телом повреждена, — пояснил Росс, принюхиваясь к воздуху. — Он не сможет восстановить её обычной верой. Ему придётся либо вкладывать в это собственную силу, либо ждать, пока его люди соберут новых почитателей.

— Пусть чинит, — отозвался я, втягивая когти. — Заодно подумает над поведением.

Над фортом разошлись серебряные линии. Они опустились на стены, оружие и людей, но не ударили. Сокол не появился. Вместо него над бойницей возникла тонкая пластина с письменами. Контракт сам раскрылся передо мной, цепляясь к именам тех, кто принёс клятву роду. Я видел, как нити тянутся к каждому имени, как они примеряются, ищут слабое место.

— Он изменил условия, — тихо произнесла Алиска, прижавшись к лапе Росса. — Теперь договор не просит согласия. Он хочет взять его через клятвы, которые уже даны. Ему не нужно новое слово, ему нужна только трещина в старом.

Я провёл когтем по первой нити. Адамантий перерезал её, и пластина рассыпалась серебряной пылью. На площади трое мужчин одновременно рухнули на колени, но через секунду поднялись. Один из них держался за грудь, как будто у него вырвали кусок.

— Что произошло? — хрипло выдохнул он.

— Контракт пытался сделать вас имуществом, — бросил я. — Не подписывайте ничего, даже если бумага обещает бессмертие и бесплатное лечение зубов. Если я скажу вам не дышать, вы тоже сначала проверите, откуда ветер дует.

Серебряные линии сжались вокруг форта. На этот раз они били не по людям, а по стенам. Камень покрылся тонкими трещинами, в бойницах погасли факелы. В воздухе запахло озоном, как перед грозой, и я вспомнил, как пахнет магия, когда её собираются применить.

— Если он не может забрать металл, то попробует лишить тебя опоры, — заметил Росс.

— Тогда опору придётся заменить, — произнёс я, поднимаясь на стену.

Из темноты над площадью высыпались белые семена. Они не коснулись земли. Каждое раскрылось в короткую золотую нить и потянулось к уже повреждённым участкам стены. Семена висели в воздухе, как мошкара перед дождём, и каждое держало в себе чужую волю.

— Одуванчик вернулся, — рыкнул Бродислав.

— Нет, — возразила Алиса, всматриваясь в нити. — Это не он. Это его остаточное плетение. Он вложил в него столько силы, сколько успел, а потом бросил. Как бросил бы камень в колодец, чтобы услышать всплеск.

Я провёл когтями по ближайшему участку стены. Металл прошёл через золотую сеть и разрезал источник, спрятанный за ней. Семена почернели, осыпались на камни и оставили после себя резкий запах сырой травы, как от свежескошенного луга, который сгнил за одну ночь.

На дальнем склоне вспыхнул красный свет. Женщина в красном не вошла в форт, только открыла узкий проём над полем. Внутри на секунду показалась Эвелин, затем старый экономист, потом лица погибших гладиаторов. Образы держались на нитях, но не приближались. Они висели в воздухе, как портреты в галерее, и каждый из них смотрел на меня.

— Она снова торгуется памятью, — процедил я.

— Теперь с другим условием, — заметила Инга, поднимаясь на стену. — Смотри на левый край проёма.

Там не было договора. Только список имён и обозначение срока. Если я откажусь от защиты, цепи должны были ударить по тем, кто носил клятву Росомахиным. Я прочитал имена, и половина из них принадлежала людям, которые сейчас стояли внизу, на площади.

— Угроза, — произнёс я.

— Расчёт, — поправил Росс. — Она проверяет, сколько людей ты готов поставить под удар ради отказа. Она не хочет убивать их сейчас. Она хочет, чтобы ты знал, что она может.

Я разрезал проём. Образы исчезли, но три золотые нити успели уйти в землю под фортом. Они ушли глубоко, как змеи, и я знал, что они там остались ждать.

— Они не атакуют напрямую, — сказал Бродислав, рассматривая трещины на стене. — Каждый оставляет здесь часть приказа.

— Потому что старшие ждут, пока мы сами сломаем защиту, — отозвался я. — Значит, будем ломать их следы быстрее.

До рассвета мы нашли ещё семь нитей. Две шли через колодец, три прятались в кладке ворот, ещё две держались за имена людей, недавно принёсших присягу. Алиска находила их по запаху металла, Инга замораживала участки стены, а я разрезал связи. Бродислав таскал камни и ругался на богов, которые не пришли лично, и на себя, что не может резать так же чисто.

Когда туман начал светлеть, Росс поднялся на стене. Его когти оставили четыре глубокие борозды в известняке.

— Теперь они знают, что принуждение не сработало, — произнёс он. — Следующим придёт тот, кто считает адамантий своей собственностью.

— Один? — уточнил я.

— Один, — подтвердил бог. — Старшим не нужна толпа. Им достаточно уверенности.

Я посмотрел на дорогу. На влажной траве темнели следы, которых ещё час назад не было. Они начинались у ворот и уходили в поле, хотя никто не проходил через стену. Следы были глубокие, как будто их оставило что-то тяжёлое, и они не заросла травой.

— Тогда пусть приходит, — отозвался я, закрывая когти. — На стенах я услышу его требования и проверю, насколько они прочны.

Он пришёл на рассвете, когда туман ещё лежал на полях, а небо над фортом было серым, как остывшая зола. Я почувствовал его раньше, чем увидел. Адамантий в костях стал холодным, будто кто-то приложил к позвоночнику кусок льда. Холод пошёл от затылка вниз, по рёбрам, по рукам, и я понял, что металл во мне узнал того, кто идёт.

— Идёт, — произнёс Росс, поднимаясь со стены. Шерсть на его загривке встала дыбом, когти вдавились в камень. — Один. Старший.

— Один, — повторил я, не отводя взгляда от дороги. — Это хорошо или плохо?

— Это значит, что он уверен, — отозвался бог, и голос его сел, как у зверя перед броском. — Старшие не ходят толпой. Им не нужна толпа. Толпа нужна тем, кто сомневается.

Туман над полем расступился, будто его раздвинули руками. По дороге к форту шёл человек. Он был высокий, в длинном сером плаще, который не касался земли. Полы плаща висели в воздухе, не задевая траву, и я заметил, что под ними не видно следов. Лицо скрывал капюшон, но я видел, как под ним, в темноте, медленно двигалось что-то, не похожее на глаза. Это движение было плавным, как течение воды, и от него веяло холодом, который не имел отношения к утру.

— Кто он? — уточнил я, не оборачиваясь.

— Не знаю имени, — признался Росс, и в его голосе впервые прозвучал настоящий страх. — Но я знаю, что он держит. Он из тех, кто делил мир до того, как появились первые роды. До того, как появились мы.

Человек остановился у ворот. Он не поднял руку, не произнёс ни слова. Ворота просто перестали существовать. Дерево и железо разошлись в стороны, как вода, и сомкнулись за его спиной, не оставив следа. На земле не осталось ни щепки, ни занозы, и я понял, что он не уничтожил их. Он просто отменил их на мгновение, как отменяют ненужное слово.