— Доброе утро, брат, — сказал он.

— Доброе, — ответил я. — Что случилось?

— Информатор объявился, — он понизил голос, хотя в машине кроме нас и водителя никого не было. — Тот, из Ейска. Его нашли в подвале одного из складов, избитого, но живого. Львович держит его там, под охраной. Он отказывается говорить с кем-либо, кроме тебя.

Я задумался. Информатор, о котором говорил Львович ещё несколько дней назад, исчез, и мы думали, что его убили. Теперь он нашёлся. Живой. И хочет говорить только со мной.

— Почему со мной? — спросил я.

— Не знаю, — Бродислав пожал плечами, и этот жест, обычно такой спокойный, сейчас выглядел нервным, резким. — Говорит, что хочет убедиться, что ты не из них. Львович сказал, что это твой шанс. Если информатор заговорит, мы сможем выйти на заказчика.

— Тогда едем, — сказал я, и водитель, услышав это, завёл двигатель.

Машина тронулась, и мы выехали за ворота академии.

Дорога в Ейск заняла почти четыре часа. Обычно мы добирались быстрее, но ночной дождь создал настоящие реки воды на дороге, и водитель вёл машину медленно, осторожно, объезжая глубокие лужи, которые в темноте было трудно разглядеть. Я смотрел в окно на серое, тяжёлое небо, которое только начинало светлеть на востоке, и думал о том, что сегодняшний день может стать поворотным в расследовании, которое затянулось уже надолго.

Куда ведут следы гильдии «Чёрный ворон»? Кто заказчик, который через посредников нанял Кузнечикова, чтобы украсть паучка и убить моих людей? И почему информатор, рисковавший жизнью, чтобы связаться с нами, хочет говорить именно со мной, а не со следователем, который может гарантировать ему защиту?

Ответов не было. Только серое, холодное утро за окном и тишина в салоне, которую нарушал только мерный гул двигателя.

В Ейск мы въехали, когда солнце уже поднялось, но его лучи, пробивавшиеся сквозь плотную пелену облаков, не грели, только подсвечивали крыши домов тусклым, болезненным светом. Город просыпался — редкие прохожие торопились по своим делам, кутаясь в воротники пальто, грузовики сновали по улицам, где-то вдалеке слышались гудки кораблей, готовившихся к отплытию.

Мы свернули в портовые кварталы. Здесь было по-другому. Узкие, кривые улочки, низкие, покосившиеся дома с облупившейся краской на дверях и ставнях, заколоченные окна, запах соли, водорослей и дизеля, который смешивался с чем-то ещё, кислым, едким, что щипало глаза. Воздух был влажным, тяжёлым, и даже сквозь закрытые окна машины чувствовалось, как здесь неуютно.

Склад, где прятали информатора, находился в конце тупика, за ржавыми воротами, которые когда-то были зелёными, а теперь покрылись слоем коричневой, шелушащейся ржавчины. Ворота охраняли двое людей Львовича. Один из них, молодой, с короткой стрижкой и квадратной челюстью, кивнул мне, пропуская внутрь. Второй, постарше, с седыми висками и усталыми глазами, молча открыл калитку.

Мы прошли во двор. Здесь было сыро и темно, бетонные плиты потрескались, из трещин пробивалась чахлая, жёлтая трава. В углу двора стояла ржавая бочка, наполовину заполненная мутной водой, и в ней плавал какой-то мусор — обрывки бумаги, пустые консервные банки.

Склад находился в глубине двора. Это было длинное, одноэтажное здание из красного кирпича, с маленькими, зарешеченными окнами и высокой, двускатной крышей, покрытой ржавым железом. Дверь была приоткрыта, и изнутри доносился запах рыбы, плесени и чего-то ещё, кислого, едкого.

Я вошёл внутрь, Бродислав за мной.

В помещении было темно. Единственный источник света — артефактная лампа, стоявшая на деревянном ящике в углу, — едва разгоняла полумрак. В воздухе висела густая, тяжёлая тишина, которую нарушало только моё дыхание и дыхание Бродислава.

В дальнем углу склада, на старом, продавленном диване, который когда-то был красным, а теперь стал грязно-бурым, сидел мужчина. Он был невысоким, щуплым, с седыми, давно не стриженными волосами, которые падали на лоб и закрывали глаза. Его лицо в ссадинах и синяках, левая рука забинтована, но бинты были грязными, старыми, и сквозь них проступала кровь, сухая, коричневая. Он держался спокойно, слишком спокойно для человека, которого избили и чуть не убили, и это спокойствие было неестественным, пугающим.

Рядом стоял Львович и ещё один служивый в форме, высокий, крепкий, с небольшой залысиной.

Увидев нас, покалеченный мужчина поставил кружку с водой, которую держал в здоровой руке, и выпрямился, внимательно разглядывая меня. Его глаза были маленькими, глубоко посаженными, и в них, в самой глубине, мерцал холодный, цепкий ум.

— Ты тот самый Росомахин? — спросил он, и голос его был хриплым, сорванным, будто он много кричал, или ему пережали горло. — Андрей?

— Тот самый, — ответил я, садясь на деревянный ящик напротив него.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом перевёл взгляд на Бродислава, который стоял у двери, скрестив руки на груди, и снова посмотрел на меня.

— Я хотел убедиться, что ты не из них, — сказал он. — Ты не похож. У тебя глаза другие.

— Рассказывай, — сказал я, не тратя времени на пустые разговоры. — Времени мало.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Потом начал рассказывать.

Говорил он медленно, с трудом подбирая слова, иногда замолкал на несколько секунд, будто вспоминал что-то, что хотел забыть. Я слушал, не перебивая, и передо мной постепенно складывалась картина, которая пугала своей масштабностью.

Он работал на гильдию пять лет. Возил товар из порта на склады, разгружал контейнеры, оформлял бумаги. Никогда не задавал вопросов. Это было главное правило — не задавать вопросов, не совать нос не в свои дела, не запоминать лиц. Он соблюдал правило, и гильдия платила ему за это неплохие деньги.

Но месяц назад всё изменилось. Он увидел, как грузили контейнеры с живыми монстрами и людьми. Он не знал, откуда их привезли, не знал, куда их отправляют. Живые люди в контейнерах оказались для него красной линией. Работорговля в России была запрещена и наказывали провинившихся очень жёстко.

— Я понял, что впутался в что-то серьёзное, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучали эмоции. Не страх, нет. Усталость. — Хотел сбежать, благо накопления уже были. Но гильдия узнала.

Его схватили, избили, хотели убить. Но теперь он сбежал. Как именно — не сказал. Только покачал головой, когда я спросил, и ответил:

— Не важно. Важно то, что я жив. И я хочу, чтобы они ответили.

— Кто руководит операциями в Ейске? — спросил я.

— Ветров, — ответил он. — Это кличка. Настоящего имени никто не знает. Он появляется в городе раз в две недели, встречается с нужными людьми в ресторане «Старый маяк» на набережной. Высокий, худой, всегда в чёрном. Лысый. Лицо я запомнил.

— А заказчик? — спросил я. — Кто заказал кражу у меня?

Информатор помолчал. Его пальцы, лежавшие на колене, дрожали мелкой, нервной дрожью, и он сжал их в кулак, чтобы унять.

— Я не знаю имени, — сказал он наконец. — Но слышал разговор Ветрова с кем-то из столицы. Говорили о «большой игре» и о том, что «мальчишку нужно убрать, пока он не вырос». Я не понял тогда, о ком речь. Теперь понял.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел то, чего не замечал раньше. Сострадание. Или, может быть, предупреждение.

— Они боятся тебя, — сказал он. — Не знаю почему. Но они боятся.

— Что ещё? — спросил я.

— Ветров уехал в столицу, — ответил он. — Поездом, вечерним. «Чайка» с контейнерами ушла в Таганрог, оттуда груз перегрузят на железную дорогу. Он был на погрузке, сам всё проверял. Потом уехал на вокзал, вечерним поездом.

— Куда именно в столице?

— Не знаю, — он покачал головой. — Но у него есть там связи. Высокие связи.

Я переглянулся с Бродиславом. Он стоял, прислонившись к стене, и его лицо было непроницаемым, но я заметил, как его пальцы сжимаются и разжимаются, будто он готовится к атаке.

— Защити меня, — прошептал информатор, и в его голосе впервые прозвучал страх. — Они меня найдут и убьют.