Агассис стиснул зубы, готовясь выслушать рассуждения Цезаря об этой физиологической аберрации, но тот вновь его ошарашил совершенно неожиданным поворотом своей истории:

— Унд препарировал мать Дотти барон Кювье [80].

Жорж. Видит Бог, ему и теперь не хватает этого влиятельного человека! И через пятнадцать лет после своей смерти барон Кювье занимал в пантеоне Агассиса почетное место.

С сильнейшей ностальгией Агассис вспоминал, как честолюбивым двадцатидвухлетним юношей он посвятил свою первую книгу «Бразильские рыбы» знаменитому Кювье, с которым до того не был знаком. Этот вдохновенный гамбит привел к тесному общению и со временем — к ученичеству, а затем и к совместным публикациям с именитым натуралистом, что открыло Агассису путь к состоянию и славе. После преждевременной смерти Кювье от холеры Агассису посчастливилось найти замену своему ментору в прусском гении Александре фон Гумбольдте, и сегодня не оставлявшим его своим покровительством.

— Я и не знал, — сказал Агассис, — что Жорж интересовался Готтентотской Венерой, не говоря уже о том, что он препарировал ее труп. Почему он никогда не рассказывал мне про это?

— Ах, на то есть феская пришина. Фо-первых, когда вы пошнакомились, фее это уже было забыто, федь пятнадцать лет прошло. А фо-фторых, эта попытка обернулась для него большим разочарованием. Абер, позвольте, я продолжу ишторию известную и лишь потом раскрою ее тайную сторону. Фаш барон — ну как ищейка — сразу вфялся за срам Саартье. И обнарушдил, что tablier [81], как насыфали французы «вуаль», всего только самая обычная labia minora [82], фсего на три-четыре дюйма длиннее ефропейской нормы.

При мысли о целой расе, чьи женщины отмечены столь омерзительным уродством, Агассис не сдержал возгласа отвращения. Он покосился на готтентотскую самку, сидевшую всего в десяти футах, и испытал почти непреодолимое желание бежать. Лишь сверхъестественным усилием воли он заставил себя остаться в кресле.

— Тогда барон замаринофал орган Саартье, написал о нем штатью и занялся другими исследофаниями.

Агассис пришел в ужас.

— Вы утверждаете, что он поместил ее tablier в формальдегид?

Цезарь кивнул.

— Ja-ja. Und он сделал даже больше. Он сотфорил из него дер фетиш.

— Что-о?!

— Вы не ослышались. Ваш кумир, барон Жорж Кювье, был черным магом.

— Это возмутительнейший…

— Наин, дер достофсрный факт. У меня естьдоказательстфо, что Кьювье был дер мартинист! Письмо его собстфенной рукой!

В бытность его в Париже до Агассиса доходили слухи о мартинистах. В конце восемнадцатого столетия некто Мартин де Паскалли, проживавший в Бордо, основал собственную масонскую ложу, назвав ее «Орден избранных жрецов». Поговаривали, хотя никто ничего доподлинно не знал, ведь орден не открывал своих тайн, в своих целях и ритуалах он соединил учения розенкрейцеров и аббата Гибура, сатани-ста при дворе Людовика ХГУ.

— Кювье хотел префратить дер tablier Саартье, — продолжал Цезарь, — в талисман необышайной силы, создать нофую Руку Славы [83]. Но у него нишего не фышло, то есть так он считал. И он подарил как экспонат Musee de l'Homme [84] унд забыл о нем. Кювье не знал, что до цели ему остафался один шаг. Ему не хфатало одного фажнейшего ингредиента, магического раштения из майне штраны.

Когда майн фатер вернулся в Кейптаун, он никому не рассказал, что случилось с останками Саартье. Даже мне, своему сыну, и дочери Саартье Дотти, которая осталась в нашей семье. Только полгода назад, на смертном одре, майн фатер решил облегчить душу и все фыложил. Я тут же сообщил его слова Дотти. К несчастью, о тайне прознал еще кое-кто.

Это был Т'гузери, колдун из племени Дотти.

Т'гузери тут же решил, что добудет дер tablier Саартье, зафершит его активацию унд использует в собственных целях.

Тогда я не обеспокоился. Как сможет бушмен добраться до Парижа и украсть что-то из музея? Но потом, месяц назад, я услышал от одного друга, голландского купца по имели Николас ван Рийн [85], который путешествует по всему швету, что оштанки Саартье украдены. Еще ему сказали, что дер вор бежал в Америку. Я понял, что этого Т'гузери необходимо оштановить. Поэтому я поднял якорь майне шхуна «Зи-Коэ» унд со всей фозможной поспешностью поплыл к фашим берегам.

У Агассиса отвисла челюсть. Никогда еще он не слышал столь нелепого оккультного вздора. Сознавая, что этот неуравновешенный субъект может быть опасен, если его спровоцировать, он решил ему подыграть, молясь про себя, чтобы кто-нибудь из домашних поскорей пришел ему на помощь.

— Но зачем, — надеясь кого-нибудь разбудить, громко вопросил Агассис, — этому Т'гузери ехать в Америку?

— Фопрос по делу, профессор. Дотти мне рассказала, что на этом континенте есть места, наделенные особой силой, и определенные ритуалы могут быть софершены только там. Вот вам еще причина, почему ваш Кювье потерпел неудачу. Унд одно такое мешто здесь, в этом самом штате.

Агассис не сводил глаз с двери. И где Дезор, когда он так нужен? Ему полагается всякий час быть под рукой…

— Предположим. Но почему вы пришли ко мне?

— Вы научный нашледник Кювье и несете отфетственность за его дела. Фаш моральный долг помочь исправить то, что он совершил. К тому же фы пользуетесь тут флиянием унд сможете ушкорить наши поиски.

Все еще отчаянно стараясь выиграть время, Агассис сказал:

— Полагаю, у вас была веская причина привезти с собой это существо. Возможно, ее животные качества помогут вам выследить ее примитивного родича? Умеют ли они вынюхивать друг друга на расстоянии?

Повернувшись к готтентотке, Цезарь ласково ей улыбнулся. На ее лице отразилась равная нежность.

— Ну, конешно, и из-за этого тоже. Но я просто не мог с ней рашстаться надолго. Понимаете, Дотти — моя frau [86].

3

Китовый ус

Когда иглобрюха (Canthigaster valentini) вытаскивают из воды, его первая и инстинктивная реакция — набрать в себя достаточно воздуха, чтобы превратиться в поразительный колючий шар и тем отпугнуть возможного хищника. Окажись эта похвальба неубедительной и хищник попытается попробовать свою жертву, иглобрюх умрет если не счастливым, то хотя бы довольным, прекрасно зная, что смертельный тетродогоксин в его клетках сполна за него отомстит.

Доктор Луи Агассис, вырванный из тихих вод логичных предположений, что перед ним господин и рабыня, надулся и начал опрыскивать гнусную парочку победоносным ядом.

Он вскочил на ноги, непроизвольно выпустив — чтобы легче было бурно жестикулировать — прикрывавшее его наготу покрывало. Его обычно румяное лицо полиловело, приняв оттенок брюквы, а кровь в жилах на лбу стучала, как племенные барабаны, — Агассис разразился праведными порицаниями:

— Именем Господа и всего, что есть на свете святого, сэр, я, христианин по рождению и убеждению, воспитанный в добродетельной семье, клеймлю вас как презренного предателя своей расы! Как вы могли! Как вы могли так себя осквернить и унизить белую расу в глазах этой твари и ее дерзких сородичей, которые, нет сомнения, все как один бунтари! Предаваясь такому животному кровосмешению, потакая своей гнусной похоти, вы подвергли опасности не только собственную страну, но и четыре тысячи лет цивилизации, борьбы человечества, стремящегося подняться из грязи! Уходите! Оставьте этот дом, как вы в него пришли, под покровом тьмы, сокрывшей ваш гнусный и чудовищный позор!

Чуть только Агассис закончил свою жгучую филиппику, как за дверью его спальни послышались торопливые шаги. Наконец-то, избавители! Citoyens, aux armes! [87]