В доме гремели.
Гремела в основном Настасья Фёдоровна — она носилась между поварней и горницей, за ней носились две девки, и все трое что-то несли. Судя по всему, всё это было для Игната. На столе перед ним уже стояли узел, второй узел, холстина с пирогами и меховой плащ.
Плащ меня добил. Я с трудом удержался, чтобы не засмеяться.
— Настасья Фёдоровна. На дворе май.
— А ночи! — Она даже не сбилась с шага. — Ночи-то холодные! Он в лагере спать будет, на земле небось, а земля тянет! У меня дед от земли спину сорвал, всю жизнь потом креститься не мог, рука не поднималась!
— У Вяземского в лагере шатры.
— Вот в шатре и постелет! Шатёр — он от дождя, а от земли он что? От земли только мех и спасает!
Игнат сидел над кашей и в разговоре не участвовал. На меня он не смотрел. Он вообще ни на кого не смотрел — выбрал точку на стене и пялился в неё.
Зато остальной стол жил.
Митька уплетал так, что за ушами трещало, и между ложками рассказывал Гришке про то, как егеря зимой волков обкладывают. Гришка слушал, открыв рот, и каша у него стыла.
— … и вот они флажки вешают, красные, по всему лесу, на верёвке. А волк красное чует и через флажки не идёт. Боится.
— А чего боится? Это ж тряпка.
— А вот боится, и всё. Так и берут его: флажками обложат, а с одной стороны стрелки стоят.
— Умный бы понюхал и пошёл, — сказал Гришка рассудительно. — Тряпка и тряпка. Я бы понюхал и пошёл.
— Так то ты. Ты не волк.
— Я хуже, — сказал Гришка со скромной гордостью. — Мне Савва говорил.
Аглая сидела с краю, перед ней рядом с миской лежала раскрытая тетрадь, и она ела, не глядя в ложку, потому что глядела в столбцы.
— Аглая Петровна. За едой считать вредно.
— Я не считаю. — Она быстро глянула на меня и опять в тетрадь, и щёки у неё порозовели, но тетрадь она не закрыла. — Я проверяю. Александр Владимирович, у меня по дровам не сходится, я со вчерашнего вечера бьюсь. Кузьма сказал: на седмицу двадцать возов. А я считаю по вашему уставу, как там расписано, на три листа, — и у меня выходит четырнадцать. Я три раза пересчитала, я уж думала, где-то в столбце вру, — нет, четырнадцать.
— А почему у Кузьмы двадцать?
— Он с запасом кладёт. Говорит, что дождь пойдёт, дрова намокнут, привезут не те, половина осины какой-нибудь сырой — вот тебе и запас.
— Правильно говорит. А почему споришь тогда?
— Потому что запас тоже надо считать, а не класть на глазок. — Она сказала это твёрдо, забыв смущаться. — Шесть возов на глазок — это не запас, а дыра. В неё сперва дрова утекут, потом сено, потом всё остальное. Запас должен быть записан отдельной строкой, тогда он запас.
Пётр Игнатьевич поперхнулся кашей.
— Это она в кого такая? — спросил я его.
— Не в меня, — сказал он, откашлявшись. — Я до вашего приезда счёт раз в год смотрел, на Покров. Погляжу, повздыхаю и закрою до следующего Покрова.
— Теперь будешь каждую седмицу смотреть. Вдвоём с ней: она считает, вы решаете.
— Слышала, Аглаша? — Пётр Игнатьевич подмигнул дочери. — Повышение тебе вышло.
Аглая покраснела окончательно и уткнулась в тетрадь, но тетрадь при этом придвинула поближе.
Настасья Фёдоровна тем временем зашла на новый круг — теперь с сорочками.
— … и вот тут две, простая и тонкая. Тонкая на праздник, вдруг там праздник какой случится, не будешь же ты как мужик сидеть. И не давай никому стирать, слышишь? Там одни мужики, они рвут. Ты бабу найди, заплати ей, пусть она…
— Матушка.
— … и пироги сегодня съешь, они завтра зачерствеют, я с яйцом клала, ты с яйцом…
— Матушка!
Стол притих.
Игнат положил ложку. Он был бледный, и желваки у него ходили.
— Я в лагерь еду, — сказал он тихо и раздельно. — Не на праздник. Меня туда в наказание отправляют. Ты можешь это не праздновать?
Настасья Фёдоровна застыла с сорочкой в руках.
— Я не праздную, — сказала она растерянно. — Я собираю. Как же не собрать-то, ты ж на полгода…
— Ты хоронишь. С причитаниями, с пирогами. Как на войну провожаешь, честное слово. — Он отодвинул миску, и ложка звякнула о край. — Соберите просто вещи. Без пирогов и плаща. Один узел.
И вышел из-за стола, задев лавку.
Настасья Фёдоровна осталась стоять с сорочкой. Губы у неё дрожали, и она смотрела на дверь. Она явно собиралась заплакать, но передумала, потому что при чужих нельзя.
— Пироги возьмёт, — сказал Гриша в тишине.
Все посмотрели на него.
— Чего? — Гришка пожал плечами. — Возьмёт, куда денется. Дорога длинная, а пироги с яйцом. Доедет до первого леса, вспомнит про них и вернётся… не, не вернётся. Ну, значит, будет жалеть.
Настасья Фёдоровна издала звук — среднее между всхлипом и смехом, — махнула на него сорочкой и ушла в поварню.
Пётр Игнатьевич проводил её взглядом и повернулся ко мне. Заговорил вполголоса:
— Александр Владимирович. Может, я с ним поговорю всё-таки? Перед дорогой, наедине. Скажу чего-нибудь… отцовское.
— А есть что сказать?
Он подумал, глядя в стол.
— Нет, — признался он. — Всё, что я умею говорить, он уже слышал сто раз. А того, что надо бы, я говорить не умею. Меня самого этому не учили, Александр Владимирович. Мой отец со мной за всю жизнь два раза говорил. Когда женил и когда помирал.
— Тогда не говори. Вяземский скажет. У него голос поставлен, до одного долетит.
— А если он там сбежит? Или наделает чего сгоряча? Он же гордый, он же…
— Сбежит — значит, сбежит, и это тоже будет ответ. — Я доел и отодвинул миску. — Это его наука, Пётр Игнатьевич, не твоя. Ты своё вчера отстоял, с досками. Теперь его черёд стоять.
Пётр Игнатьевич покивал, но поверил не сильно.
В сенях загрохотало, дверь распахнулась, и в горницу влетел Митька, который, оказывается, успел уже выскочить во двор.
— Батюшка! Едут! — Он налетел на лавку, удержался за стол и выпалил, тыча рукой в окно: — По дороге едут, от столицы! Возки, три штуки, богатые, с верхом, и верховые при них, четверо! Я с ворот смотрел — прямо к нам заворачивают, уже мост прошли!
— Кто едет-то? — Пётр Игнатьевич поднялся.
— А я знаю? Возки чужие, я таких не видал. На переднем герб какой-то, птица не птица…
— Свят-свят-свят. — Настасья Фёдоровна вылетела из поварни, на ходу срывая передник. — Гости! Гости, а у меня не прибрано, у меня тесто стоит, у меня Игнатовы узлы посреди горницы! Дуня! Дуня, беги перины взбивать!
— Да погоди ты с перинами, — сказал Пётр Игнатьевич. — Может, они мимо. Может, им дорогу спросить.
— Три возка — дорогу спросить⁈
Я тоже никого не ждал. Вышел на крыльцо, посмотрел на дорогу и увидел на дверце первого возка герб Воронцовых.
Возки вкатились во двор один за другим и встали. Верховые — я узнал людей Воронцовых, старший у них был Прохор, я его видел в столице у ворот — спешились и разобрали поводья.
Двор замер. Мужики, шедшие к ключу, остановились посмотреть. Настасья Фёдоровна застыла на крыльце с передником в руке, не зная, бежать ей к гостям или обратно к тесту.
Дверца первого возка распахнулась изнутри, не дожидаясь, пока откроют, — и наружу, подобрав юбки, выбралась Наталья Сергеевна Воронцова.
Она спрыгнула на землю, оступилась в колее, взмахнула руками, устояла. Огляделась. Увидела меня на крыльце.
И я прямо увидел, как у неё из головы вылетает заготовленная речь. Вся, целиком, с обращением и поклоном. Она застыла, смешно округлив глаза.
— Ой, — сказала Наталья Сергеевна.
— Доброе утро.
— Мы… это… — Она набрала воздуха. — Мы тут ехали…
— Мимо?
— Нет! — Она возмутилась так искренне, что сзади, в возке, кто-то хрюкнул. — Не мимо! Мы к вам! Специально!
Из второго возка тем временем величаво вышла Ольга Шереметева с кожаной папкой под мышкой. Из третьего вышла заспанная Марфа Голубцова, за ней выбралась круглая девка с испуганными глазами, огляделась и мелко перекрестилась на наш двор.
— Наташка!