Гришка слетел с крыльца мимо меня, как снаряд из пращи, промчался через двор и врезался в Наталью Сергеевну с разбегу. Она охнула, поймала его и обняла.

— Ты чего приехала? Ты насовсем? А мы соль варим! Сегодня будем варить! Прямо сейчас! У меня лопата своя есть с дырками, мне Кузьма вырезал! Вместо шумовки! Шумовка маленькая!

— С дырками — это правильно, — сказала Наталья Сергеевна.

— А то! Это чтоб вода стекала, а соль оставалась. Это я придумал. Ну, почти я.

Пётр Игнатьевич сошёл с крыльца, на ходу принимая вид хозяина, которому каждый день сваливаются на голову три боярышни из столицы.

— Милости просим, — сказал он с поклоном. — Одоевский, Пётр Игнатьевич. Чем обязан… такой чести?

— Воронцова, Наталья Сергеевна. — Она наконец вспомнила, как это делается, и поклонилась в ответ. — Это Шереметева Ольга Игоревна и Голубцова Марфа Фёдоровна. У меня письмо от батюшки. — Она полезла в возок, вытащила свёрнутый лист и вручила. — Он там всё написал. Ну, почти всё.

Пётр Игнатьевич развернул, пробежал глазами, и брови у него поднимались по мере чтения.

— «…принять как родных», — прочёл он вслух. — «…и приглядеть, чтобы дочь моя не устроила чего-нибудь, из-за чего мне потом перед вами будет неловко». — Он поднял глаза. — Это как понимать, Наталья Сергеевна?

— Это батюшка шутит, — сказала Наталья Сергеевна с достоинством. — У него такие шутки.

— Он не шутит, — сказала Марфа сзади. — Она в четырнадцать лет на медвежью потеху через забор…

— Марфа!

— А что? Это же смешно.

— Это было давно!

Настасья Фёдоровна на крыльце уже отмерла и перешла в наступление:

— Да что ж вы на дворе-то стоите! С дороги! Умыться, откушать! Дуня! Дуня, неси… всё неси! Пётр, что ты встал, вели возки закатить! Ох, а тесто у меня…

— Настасья Фёдоровна, — сказал я. — Не суетитесь с едой. Они не голодные.

— Как это не голодные? С дороги — и не голодные⁈

— Мы голодные! — быстро сказала Марфа.

— Мы очень голодные, — подтвердила Наталья Сергеевна. — Но потом. Сначала дело.

Она повернулась ко мне, и я увидел, как она собирается. Это было заметно: плечи назад, подбородок вверх, руки сцепила, чтоб не махать. Голос Арены выходил на помост.

— Александр. Мы приехали по делу. По настоящему. Только я тебя прошу. Ты сначала выслушай до конца, а потом говори, что мы дуры.

— Договорились, — мне уже стало очень интересно и я приготовился слушать.

Наталья Сергеевна набрала воздуха.

— Александр. Ты уехал, и все при деле, а мы остались, и мне было так скучно, что я чуть не начала вышивать, но это неважно. Важно вот что. У тебя через месяц будет товар. Соль, сыр, паста — и никто в столице не знает, что это такое! Ты привезёшь, поставишь на прилавок, человек подойдёт, спросит: что это? Ему скажут: паста. А он…

Ольга молча раскрыла папку и протянула мне лист.

На нём был обыкновенный мужик, который наклонился над миской. Крупные руки разламывают ломоть, брови подняты, рот приоткрыт — человек уже проглотил и теперь удивляется. Но в миске пусто.

Наталья Сергеевна что-то говорила ещё, а я смотрел на лист и уже не слушал, потому что всё, что она хотела сказать, лежало у меня в руках.

Реклама. Вот как это называется в мире, где я родился. Здесь это не называется никак, потому что здесь этого нет. Здесь товар лежит на прилавке и ждёт, пока про него спросят. А эти трое придумали, чтобы товар сам приходил к человеку в голову — раньше, чем человек дойдёт до прилавка. Девчонки придумали рекламный плакат, по законам, которые тут напишут лет через пятьсот.

Молодцы. Мне нравится. Я бы продал и так через сарафанное радио, но когда есть ещё и реклама, это намного лучше.

— … и поэтому нам нужна натура, потому что Оля из головы рисует враньё, то есть не враньё, а…

— Согласен, — сказал я.

Наталья остановилась на полуслове, с открытым ртом.

— Что?

— Согласен. Дело нужное, беру его в роспись. — Я отдал лист Ольге. — Марфа, к вечеру напиши, что нужно твоему батюшке. Подпишу, приложу печать. Ольга — за рощей варница, рисуй кого хочешь, к листам ближе трёх шагов не подходить, там кипяток.

— Но я же… — Наташка посмотрела на подруг, будто проверяя, все ли это видели. — Я же не договорила. У меня ещё было. Много.

— Доскажешь вечером, но я и так всё понял.

И тут от рощи долетел голос Демьяна — печник орал так, что было слышно через триста шагов:

— Александр Владимирыч! Звенит! Иди сюда, она звенит!

Гришка сорвался с места, на полпути развернулся, подбежал к Наталье Сергеевне и взял её за руку.

— Пошли! Я тебе всё покажу! Там сейчас такое будет!

— Какое?

— Белое!

* * *

Демьян стоял возле печи с торжественным лицом и стучал костяшками по кладке — сначала у топки, потом посередине, потом у трубы.

— Слышишь? — сказал он мне вместо приветствия. — Слышишь, как отвечает? Утром глухо было, сыро. А теперь звон. Просохла, голубушка. Можно грузить.

— Топи на полный.

Демьян открыл топку и сунул первую охапку. Огонь взялся сразу и пошёл вдоль печи вглубь — тяга сперва загудела, потом легла в ровный гул.

Двор стянулся к варнице. Собрались толпой вокруг — поглазеть.

Пётр Игнатьевич встал возле печи, Митька рядом, Настасья Фёдоровна поодаль. Девчонки втроём стояли у ларей, где я велел, — в трёх шагах. Гришка держал Наташу за руку и объяснял ей где топка, где листы, где перелив, кто такой Демьян и почему на деда нельзя обижаться.

Никита с мужиками подкатили первую бочку. Рассол в ней стоял с серой плёнкой поверху.

— Отруби давали?

— Давали, как учил. — Никита снял черпаком грязь, вылил в канаву. Под грязью рассол стоял прозрачный, чуть желтоватый. — Так?

— Так. На первый лист наливай теперь. Тонко, пальца на два.

Рассол пошёл на железо и зашипел.

— На все три лей! — командовал Демьян. — Первый раз на все три сразу, пусть в черёд становятся!

— А на кой три-то? — Никита разогнулся от жёлоба. — Грел бы один, над огнём который. Он вон как шпарит, а дальние чуть тёплые стоят.

— Дальние, — передразнил Демьян. — Дальние, милый мой, на дармовщине работают. Дым-то из топки куда идёт? Вдоль, под всеми тремя, и только потом в трубу. У деда твоего он сразу в небо улетал, весь жар воронам пузо грел. А у меня он по дороге ещё два листа греет. Пока рассол до первого дойдёт, он на третьем прогреется, на втором упарится, окрепнет — и на первый уже крепкий придёт, ему над огнём всего ничего досидеть. С первого соль сняли, горькое в канаву, со второго перелили в него же, а с третьего на второй, свежее на третий — и пошло. Одна топка три листа кормит, вот тебе и дрова вчетверо.

— Хитро, — сказал Никита с уважением.

— Не хитро, а по уму, — сказал Демьян. — Хитро — это у галки с ложкой.

Тем временем раствор схватился по краям белой каймой, выровнялся. Пар поднялся столбом, но его снесло ветром. Демьян подложил дров, гул в печи сделался ниже.

И началось ожидание.

Это всегда так. Сперва все смотрят, не отрываясь, потом кто-то кашлянет, потом начнут шептаться. Вода кипит небыстро, а превращается в соль ещё медленней, и чуда в этом кипении никакого нет — стоит лист, парит.

Один дед Спиридон не шевелился.

Он врос в землю у самого края с длинной дырчатой лопатой наперевес, и смотрел на рассол во все глаза. Я когда готовить учился тоже так смотрел, боясь пропустить даже малейшие изменения.

— Не кипит, — сказал он мне, не поворачивая головы.

— Кипит.

— Слабо кипит. У меня в цирене бурлило и в стены било.

— У тебя и дров горело вчетверо, дед. Ей бурлить не надо, ей надо парить. Ты на дно смотри.

— Чего я там не видал, на дне.

— Увидишь.

Он нагнулся, кряхтя, — и замолчал.

По железу, там, где рассол стоял тоньше всего, пошёл белый налёт. Сначала пятнами, как иней на стекле. Потом пятна потянулись друг к другу, слились в полосы. Полосы стали расти на глазах — будто на дно листа, под воду, кто-то сыпал снег.