— А у нас в вотчине бабы на покос порты под юбку поддевают. Юбку потом снимают, и ничего. Никто ещё не помер.
— МАРФА!
— А чего? Удобно же…
Через четверть часа из возка, как из бани, по одной, вышли три барышни в портах и рубахах — и встали у дверцы, не зная, куда девать руки, ноги и всё остальное. Владычники Саввы дружно и очень старательно изучали верхушки сосен. Глашка, вышедшая следом — ей тоже досталась пара, и она единственная надела её без единого слова, — одёргивала на барышне рубаху и шептала «да хорошо, хорошо всё».
Хуже всех было Наташе. Наташа, которая не боялась орать на всю Арену, стояла с лицом свекольного цвета и держалась за поясок, как утопающий за соломину.
— Все смотрят, — прошипела она.
— Никто не смотрит, — сказал я. — Всем некогда. Вьючиться идите: ваши котомки у третьей телеги.
— Ещё и котомки⁈
— А ты думала, припасы сами дойдут?
И тут Всеволод, уже завьюченный — он взял себе пол мешка муки, как рядовой, и увязал его по-походному, привычнее иного обозного, — проходя мимо, оглядел наше воинство и сказал девчонкам чистую правду:
— Не красней, красавица. По болоту в портах ходить — ума палата супротив юбки. Я вон тоже не в горностаях иду. — Он поддёрнул лямки и добавил, подмигнув: — А кому срам — тот пусть сперва гать пройдёт, потом рассуждает.
— Вот, — сказала Ольга. — Умный человек сказал.
Умный человек крякнул и пошёл в голову колонны, а я последний раз оглядел хозяйство: два десятка вьюков, Савва с владычниками, Гришка с пряниками, три барышни в портах, Глашка.
Всего мы, конечно, не подняли.
Воз есть воз. Два десятка спин против сорока пудов — арифметика не в нашу пользу. Взяли самое нужное — муку, соль, сало, пряники, — а остальное осталось при телегах, под охраной.
— Завтра выселковые мужики выйдут и заберут, — сказал я Савве. — С волокушами. Твои пусть покажут, где стоим.
— Покажут. — Савва оглядел мой навьюченный отряд с высоты своего роста и хмыкнул в бороду. — Ну что, войско. Пошли, что ли. Я первым, боярин, — я эту тропу с закрытыми глазами теперь.
Первые время шли посуху, и шли весело.
Лес стоял майский, прозрачный, весь в птичьем гвалте, тропа вилась по сухим гривам, и девчонки, освоившись с портами, открывали для себя новый мир. Открытия сыпались из них каждые сто шагов.
— Ой. Ой! Это что за цветы? Синие которые?
— Пролеска это, барышня.
— А почему у нас в саду таких нет⁈ Глашка, запомни: про-лес-ка… А это кто стучит? Дятел⁈ Где⁈ Я никогда не видела дятла!
Наташа, только что умиравшая от срама, шла теперь впереди девичьего отряда и трещала без умолку. Порты были забыты. В портах, как выяснилось, можно было перешагивать через валежины, не путаясь, перепрыгивать ручьи и даже — она попробовала, воровато оглянувшись, — идти по бревну, раскинув руки. Мир, в котором всё это было можно, оказался ошеломительно велик.
Ольга шла молча, но глаза у неё работали. Она смотрела, как лежит свет между стволами, как поворачивается тропа, как Савва впереди читает лес, не глядя под ноги, — и время от времени останавливалась на два удара сердца, будто что-то про себя записывала.
Марфа шла ровно, по-крестьянски, экономя шаг, и единственная из троих несла котомку так, будто носила их всю жизнь. Городская барышня слезала с неё, как позолота, — под позолотой обнаруживалась добрая вотчинная порода, и порода эта в лесу была как дома.
— Грибы пойдут через месяц, — сообщила она мечтательно. — Тут белым быть, вон под теми ёлками. Место грибное.
— Ты-то откуда знаешь? — поразилась Наташа.
— Так видно же.
А потом лес кончился, и началась падь.
Она открылась сразу, за грядой. Рыжая, ржавая, до горизонта, — мхи, чахлые сосенки, чёрные окна воды. И через всю эту ржавь, теряясь вдали, шла гать. Две жерди, местами три, местами одна, на вбитых в топь козлах.
Разговоры кончились сами.
— Значит, так, — сказал Савва, оборачиваясь. — Идём по одному, след в след, дистанция три шага. С жерди не сходить, за руки не хвататься — только за шест, шесты сейчас раздам. Провалился — не барахтайся, ложись на мох и жди, вытянут. Бабы… — он глянул на девчонок и поправился: — Барышни — в середину колонны. Пошли с Богом.
Жерди пружинили, ходили под ногой, местами уходили под воду на ладонь, и чёрная вода при каждом шаге выдыхала из мха прелый болотный дух. Шли молча, слышно было только чавканье, скрип жердей и дыхание. Гришку я поставил перед собой и держал глазами каждый его шаг, но Гришка шёл, как белка, — ему-то что, в нём веса всего ничего даже вместе с пряниками.
На третьей версте случилось то, что должно было случиться.
Марфа — вот кто удивил: не Наташа, а именно основательная Марфа — ступила на кривую жердь, жердь повернулась, и Марфа с коротким «ой» ушла правым сапогом в окно между кочек. По колено, потом глубже — топь взяла сапог и повела, всерьёз, с тем спокойным чмоканьем, с каким болото делает всё.
— Стоять! Не дёргайся! — Савва обернулся через всю колонну. — Лечь ей помогите!
Дальше было быстро. Марфу распластали на мху, я и Всеволод — он оказался ближе всех — тянули её за руки, Глашка держала котомку, Наташа честно вцепилась в поясок и тянула тоже, болото чавкало и не пускало, а потом пустило — с горестным всхлипом, — и Марфа выехала на жерди, мокрая по пояс с одного бока.
Без сапога.
Все посмотрели на чёрное окно, где только что был сапог. Окно затянулось и стояло гладкое, как ни в чём не бывало.
— Сапог… — потерянно сказала Марфа. — Новый же…
— Считай, заплатила болотнику за проход, — утешил Всеволод, отдуваясь. — Есть такая примета: кого болото разуло, того признало. Дальше не тронет.
— Правда такая примета есть?
— Теперь есть, — сказал Всеволод.
Запасных сапог не было, зато у запасливого Саввы нашлись лапти — и последние две версты боярышня Голубцова шла в одном сапоге и одном лапте. Сначала девчонки давились смехом, потом смеялись в голос. Марфа и сама смеялась громче всех, и легче этого смеха на гати ничего не было.
А потом мхи пошли на подъём, под ногами затвердело, из ржави поднялась сухая грива с ельником — и Савва остановился.
— Пришли, — сказал он негромко. — Вон дозор ихний на ели сидит, Никишка вроде. Сейчас свистнет.
И точно — с ели ударил свист: два коротких, один длинный. Свой.
За гривой, на пологом склоне у ручья, лежали выселки.
Сначала нас встретил запах дыма, потом — Никишка.
Он ссыпался с ели, как куница, и понёсся к нам, на бегу теряя шапку, и орал он при этом так, что весь его дозор был уже без надобности:
— Боярин! Боярин приехал! Дядька Пахом! БОЯРИН!
Доорав до меня, он встал как вкопанный, вытянулся и попытался сделать серьёзное лицо — не вышло. Лицо расползалось в улыбке.
— Здорово, Никишка. Гонец ты знатный, слыхал я тебя версты за две.
— Дык я это… дозор же… — Он сиял и разглядывал нас всех разом. Савву, вьюки, девчонок в портах — на девчонках глаза у него слегка зависли, — Гришку. — А мы вас не ждали! А у нас всё хорошо! А Ждан ходит уже, во как ходит!
Выселки высыпали навстречу.
Они стекались от землянок, а я смотрел на них, и внутри у меня отпускало узел, который я, оказывается, таскал с самого отъезда. Люди уже были другие. Не те серые тени, что качались от ветра. Лица разгладились, глаза ожили. Мужики шли крепким шагом. Бабы — бабы шли любопытствовать, а не выживать, это разница, которую видно за сто шагов. И ребятня неслась впереди всех — и у ребятни уже проглядывались щёки. Настоящие круглые щёки, отъеденные на каше.
— Батюшка!.. Боярин!.. Живой, вернулся!..
Дед Пахом шёл последним — по чину. Высокий, белобородый, прямой, он подошёл, оглядел меня всего, от макушки до сапог, и сказал так, будто мы расстались вчера:
— Отощал в столице-то. Кормят там плохо, видать.
— Плохо, дед. Всё сам да сам.
— Оно и видно. — Он усмехнулся в бороду, и мы обнялись — коротко, по-мужски, под общий гомон.