А потом гомон стих, потому что народ разглядел, СКОЛЬКО мы принесли.
Вьюки складывали у большой землянки, и гора росла. Мешки с мукой, сало, соль, солоина… Выселковые стояли вокруг этой горы молча, и в молчании этом было что-то такое, от чего Наташа перестала улыбаться и тихо взяла Ольгу за рукав. Эти люди ещё помнили кору. Гора еды посреди выселок была чудом, и на чудо не галдят.
— Это чего же… это нам? — спросила наконец Дарья, моя первая помощница по раздаче.
— Вам, Дарья. И это не всё. При телегах ещё больше. Завтра мужики с волокушами сходят. — Я развязал верхний мешок. — А это вот — особая статья. Ну-ка, мелкота, строиться!
И достал короб с пряниками.
Ребятня выстроилась мгновенно — они у меня учёные, они порядок раздачи знают. Я пошёл вдоль строя, и в каждую пару ладоней ложился пряник. Твёрдый такой, глазированный, с петухом. Дети держали их двумя руками. Ерошка, первый мой знакомец, на пряник сначала долго смотрел, потом понюхал, потом лизнул глазурь и зажмурился. Улька рядом повторила и расплылась в счастливой улыбке.
— Сладкий, — сообщил он строю потрясённо. — Слаще ягоды!
Строй загудел и рассыпался. Гришка, раздававший со мной рядом, был немедленно окружён и утащен ребятнёй показывать, где у них теперь качели, — Фотий смастерил. Сам Фотий, кстати, уже тискался с владычниками и гудел Савве в ухо доклад.
Всеволод стоял у края толпы.
Он, как уговорено, был человек при боярине. Его никто не замечал, и это его устраивало. Он смотрел. Я видел, как его глаза бегают по землянкам, по многократно чиненной одёжке и единственному на все выселки железному котлу. Он смотрел, как Дарья бережно, горстями, пересыпает муку из мешка в берестяной короб — и как у неё дрожат руки. Он всё это видел, Государь всея Севера, и лицо у него делалось всё неподвижнее.
— Батюшка-боярин, — Пахом тронул меня за плечо. — Пошли в тень, что ли. Обед соберём, какой есть. Небогато у нас, не обессудь — да теперь хоть не стыдно: твоими же харчами кормить будем.
— Твоими, дед. Что на вашей земле сварено — то ваше.
— Земля-то не наша, — сказал Пахом без жалобы. — В том и всё горе, боярин. Ну, пошли, пошли. Ушицу бабы с утра ладили, будто чуяли.
Обед накрыли на воздухе, у большой землянки. Стол был сытный и нищий разом. Уха из плотвы и окунька, густая, с моими брикетами — я узнал свой «Железный запас», разведённый в котле по всем правилам. Молодец Дарья, научилась. Каша полбяная, щедро сдобренная — салом уже нашим, с воза. Хлеб — ржаной, тяжёлый, но настоящий хлеб, не кора. Лук зелёный с огорода. Да и всё.
Для них это был пир.
Девчонок усадили как дорогих гостей, и Наташа — умница, ни словом, ни бровью не повела — нахваливала уху так, что бабы за дальним концом рдели. Марфа в своём лапте была среди выселковых уже своя. Она успела и про грибные места спросить, и про огород. Ольга ела молча и внимательно всех рассматривала.
А Всеволода посадили с мужиками.
Так вышло само. Человек при боярине, значит место ему по чину среди простых. Он сел, и ел ушицу деревянной ложкой, молчал, и слушал. А разговор за столом шёл своим ходом, и я его чуть-чуть подталкивал.
— Ну что, дед, — сказал я Пахому. — Спрашивай. Вижу же, что спросить хочешь.
— Хочу. — Пахом отложил ложку. — Как оно там, в столице, боярин? Ты говорил, что закон ломать пойдёшь. Про нас, про тяглых. Сходил?
Стол затих. Ложки легли. Все смотрели на меня. Все, кроме Всеволода, который смотрел в ушицу.
— Сходил, дед. Скажу как есть. Стену эту я расковырял, но не сломал. Дело сдвинулось, но поспорил я с боярами жёстко. Государь наш слово про людей услышал и, я так понимаю, услышал крепко…
— Государь-то, может, и услышал, — вздохнул Пахом. — Государь у нас, сказывают, не злой. Да только где Государь, а где Меркулов. До Бога высоко, до Князя далеко, а меркуловские ловчие — вот они, за падью. Князь, он что ж… он один, а бояр вон сколько. Сожрут они его с этим законом, помяни моё слово.
— Не сожрут, — сказал я. — Подавятся.
— Твоими бы устами. — Пахом покачал головой. — Ты не серчай, боярин. Мы тебе верим, ты за нас глотку рвёшь, это мы поняли… А только сидим-то мы всё одно в болоте. Третий год. И покуда в столице законы пишут, у нас тут двое прошлой зимой…
Всеволод ел ушицу, не поднимая глаз, и только желваки у него ходили — я видел, я один за ним и следил.
И тут к нему подошёл Ерошка.
Ерошка свой пряник не съел. Он его берёг. Держал двумя руками, обгрызенный с одного угла, и слонялся вдоль стола, потому что уже наелся и делать ему стало разу нечего. Он вдруг встал напротив хмурого бородатого дядьки, который один за всем столом молчал. Постоял, посопел. И протянул пряник.
— На, — сказал Ерошка. — Кусай.
Всеволод поднял глаза.
— Это чего это ты, — сказал он не своим голосом.
— Кусай, — твёрдо повторил Ерошка. — Ты грустный сидишь. А он сладкий. Слаще ягоды! Я с того боку кусал, а ты с этого кусай, там петух целый.
Государь всея Севера смотрел на пряник в тощих детских руках. На обгрызенный угол. На целого петуха — горсть медяков за всё детское счастье этих выселок. И протягивал его Всеволоду ребёнок, которого по закону его державы полагалось изловить и вернуть Меркулову. С приплодом — так это писалось в грамотах. Приплод — вот он, стоял на майской земле и делился самым сладким, что ел за свои пять лет.
Всеволод наклонился и откусил. С того боку, где петух.
— Сладкий, — сказал он хрипло.
— А я что говорил! — просиял Ерошка и умчался.
Всеволод сидел с куском пряника за щекой, ну а я смотрел, как у Государя всея Севера ходит кадык — вверх-вниз, вверх-вниз, — и понимал, что до взрыва осталось недолго.
Грех на мне, потому что я его и взорвал. Я видел, что человек кипит, и вместо того, чтобы снять котёл с огня, я подкинул дров. Повар я в конце концов или кто.
— Ты, дед, на Государя-то зря грешишь, — сказал я Пахому через стол, ложкой этак поводя. — Государь у нас мужик что надо. Умный, злой в работе, людей видит насквозь. Одна беда — мягковат с боярами. Меркуловы всякие ему на шею сели, ноги свесили, а он терпит. Добрый потому что. Сожрать, говоришь, могут? Могут. Доброго — отчего не сожрать…
Ложка государя легла на стол. Очень аккуратно легла.
— Да мы что ж, — вздохнул Пахом, — мы разве в укор. Оно понятно. Где ж ему одному супротив всех. Царство большое, до всякого болота рук не дотянешь. Мы уж тут как-нибудь. Притерпелись…
— Притерпелись они, — сказал я. — Слыхал, мил человек? — Это я уже Всеволоду хмурому, с пряником за щекой. — Люди третий год в болоте сидят, детей хоронят, а на Государя не ропщут. Понимают, что занят человек. Бояре у него, Дума у него. До людей ли тут…
— Веверин, — сказал он тихо.
— Чего?
— Ты знаешь чего.
— Не знаю. Я говорю: хорошо, что люди у нас терпеливые. Другие бы на их месте…
— ХВАТИТ.
Он будто вырос из-за стола. Лавка под ним отъехала, стол дрогнул, миска с ухой плеснула через край, и над выселками, над всем этим тихим обедом, поднялся во весь рост злой, широкий, бородатый мужик, которого до этой секунды здесь не замечал никто.
— Хватит, — повторил Всеволод уже тише, и от этого «тише» стало только страшнее. — Наслушался. Ты, Веверин, своего добился, — умолкни теперь. А вы… — он повёл глазами по столу, по замершим лицам, — вы слушайте меня. Я — Всеволод. Князь ваш. Тот самый, до которого далеко.
Стало так тихо, что слышно было ручей за землянками.
Первым сломался Никишка — он просто сполз с лавки вниз, под стол, как в окоп. Бабы у дальнего конца закрестились. Дарья прижала ко рту угол платка. Мужики окаменели кто с ложкой, кто с хлебом, и лица у них были такие, будто посреди обеда с неба сошла гроза и села за стол — а она, собственно, и сошла, и сидела тут с самого начала, ела ушицу.
Дед Пахом поднялся первым.
Он встал, вышел из-за стола и опустился на колени. За ним, ломаясь, как трава под ветром, пошли вниз все выселки: мужики, бабы, ребятня, не понимающая, но повторяющая за большими. Стоял только Ерошка — он смотрел на грустного дядьку, который оказался грозой, и хлопал глазами.