— Ужина нет, я весь вечер зелье варила.

— …

— Саша, не молчи так!

— Ну нормально! Она весь вечер готовит для какого-то парня, который живёт в моём доме, а мне даже помолчать нельзя так, как мне хочется.

— Ты этого парня сам сюда приволок!!!

— Молчи, женщина! Нельзя так говорить. Молчи и винись.

— Всё-таки, Саша, хоть мне и стыдно, но фр…

Зелье, разумеется, не сработало. Почему «разумеется»? Не знаю даже. Просто я почему-то не сомневался. Акакий им обпился и едва не помер. Носился с воплями по аквариуму, бился головой об стенки, надорвал купюру, а закончил тем, что, силой мысли приподняв монетку, умудрился её на себя обрушить. Тут-то бы всё и закончилось, если бы не Даринка, которая тем вечером осталась у нас. Она с увлечением юного натуралиста сидела перед аквариумом и через лупу лицезрела удивительные приключения Прощелыгина. Когда же дело дошло до самозадавления, она решительно вмешалась и сняла с несчастного монетку.

Не вырос Акакий в результате ни на миллиметр. Мы проверяли: перед экспериментом я чернилами поставил на стекле меточку над головой вытянувшегося подопытного.

После этого случая Акакий впал в уныние, и даже деньги не сильно его веселили. Я забеспокоился и привёл Фадея Фадеевича Жидкого. Тот долго смотрел через лупу на Прощелыгина, потом посмотрел без лупы на меня и грустно спросил:

— Но как?

— Что вы подразумеваете?

— Техническую часть, разумеется. Я могу его арестовать, а что дальше? Наши тюрьмы не приспособлены к содержанию таких… заключённых. К тому же по решению суда он вовсе признан душевнобольным и нуждается в лечении и уходе. Можно, конечно, принести аквариум в палату… Давайте откровенно, Александр Николаевич, вы ведь понимаете, что такое «профессиональная деформация». Сколько, по-вашему, персонал будет морочиться со столь необычным пациентом? Куда его выписывать, как он будет жить в обществе? Не проще ли избавиться от такой мелочи и написать в отчёте, что пациент сбежал, благо, он это уже проворачивал, и подозрений формулировка не вызовет?

— Грустные вещи, Фадей Фадеевич.

— А мне-то как грустно. Признайтесь, вы просто пытались перевалить это всё с больной головы на здоровую.

— Я даже и не пытался создать впечатление, будто это не так.

— Предложил бы забрать, но… Вы с супругой, по крайней мере, маги. К тому же вы известны своей способностью справляться с самыми невероятными трудностями. Тут у него будет хоть какая-то надежда.

Фадей Фадеевич выпрямился, положил лупу на стол и, немного подумав, добавил:

— К тому же, учитывая всё, случившееся с этим гражданином, я считаю, что он уже несёт вполне адекватное проступку наказание, что можно бы и оформить, скажем, как домашний арест. Если хотите, сделаю вас тюремным надзирателем. Или санитаром… Но это уже через посредство врача.

— Прошу прощения?..

— Ну, формально вы ведь за ним присматриваете? Присматриваете. Он является пациентом? Является. Теперь, когда я об этом знаю, молчать с моей стороны было бы преступлением. Так что, пожалуй, да, вне зависимости от вашего желания, вы будете устроены санитаром в психиатрическую лечебницу. Ходить никуда, разумеется, не нужно, за жалованьем разве что.

Я как стоял — так и сел, безмолвно глядя на господина Жидкого. Чего угодно я ждал от этого визита, но только не должности санитара психиатрической лечебницы.

С неделю я надеялся, что Жидкий просто пошутил. Однако потом ко мне приехал врач с соответствующими бумагами, и я их подписал.

— Буду навещать пациента раз в неделю, — порадовал меня врач. — Мне удобно вечером в пятницу.

— Ну что ж… На всякий случай сделаем вам ключ, я полагаю.

Танька в тот день сидела за столом, обхватив голову руками, в какой-то прострации.

— Тебе, кстати, тоже придётся устроиться санитаркой, — сказал я, сев рядом.

— М-м-м?

— Ну, я самый старший. Акакий на втором месте. Ты моложе. Кроме того, женщины статистически живут дольше. Когда-нибудь я уйду на радугу, и тебе придётся заботиться об Акакии, пока он не уйдёт на радугу.

— Саша, почему наша жизнь даже отдалённо не похожа на нормальную? Мне грустно и страшно. Мне кажется, что пока остальные живут, мы делаем что-то странное, даже несусветное. И потом будем очень сильно жалеть, что делали это вместо жизни.

— Тань, мы с тобой живём вместе только три месяца.

— Дольше года, вообще-то.

— Я имею в виду, как муж и жена.

— Мы даже не вдвоём живём! С нами эта мелкая гнусность!

— Тётя Таня, зачем ты меня обижаешь?

— Дариночка, я не про тебя, я про господина Прощелыгина.

— Тань, ответь мне на один простой вопрос. Нет, даже проще: себе ответь на этот вопрос. Тебя саму тяготит то, что наша жизнь такая необычная, или же ты пытаешься представить, что думают, глядя на нас, все остальные, воображаешь их реакцию и из-за этой реакции расстраиваешься?

Таня наморщила нос и нехотя ответила:

— Второе…

— Ну так я тебя порадую: чуть менее чем все люди парятся ровно из-за того же самого, какую бы жизнь они ни жили. Ключ к Нирване: воспринимать реальность такой, какая она есть, и ничего за неё не додумывать.

— Да, наверное, ты прав… Я пытаюсь чувствовать и вести себя как взрослая респектабельная замужняя дама…

— Фу-у-у-у! — хором перебили её мы с Даринкой.

Мол, видали мы таких, взрослых и респектабельных, больше не надо, спасибо.

Танька рассмеялась, встряхнула головой.

— Ладно! Давайте наймём кухарку.

Вторым нюансом, бросающим некоторую тень на нашу жизнь, была тень господина Старцева. Может быть, это было и наивно — ждать от него какого-то удара. Однако этот человек уже неоднократно изумил не только меня, но и вообще всех, поэтому я не снимал с Диль приказа время от времени мониторить эфир. В свою очередь господин Жидкий не отзывал ориентировки, даже напротив, продавливал их по всем городам. Портреты Старцева имелись в каждой деревне, дошли и до Москвы. За его поимку была назначена какая-то награда.

Ну и, наконец, третий нюанс. О котором я узнал уже в конце ноября, когда на белодолской земле уверенно лежал снег, когда под руководством Диль Стёпа Аляльев приседал со штангой на плечах в спортзале, когда выздоровевший Леонид подарил госпоже Акоповой кольцо, и она его приняла, что знаменовало собой помолвку.

Выписавшийся существенно раньше Серебряков однажды вытащил меня из дома и повёз в неизвестном направлении.

— Куда мы едем, Вадим Игоревич? Я совершенно не готов. Может быть, мне надо было одеться как-то по-особенному?

— Ничего не нужно, сами всё увидите.

— Вы заставляете меня волноваться.

— Я и сам взволнован не меньше вашего. И, правду сказать, не должен этого делать. Это нарушает всё, что только можно, однако я твёрдо решил. И уверен, что вы будете молчать.

— Да я всю жизнь молчу…

В этом районе Белодолска я не был ни разу. Уж тем более никогда не видел этого каменного забора с колючей проволокой, не проходил через КПП под пристальным взглядом дежурного боевого мага. С чётким ощущением, что нахожусь там, где находиться мне не нужно вовсе.

На территории находилось несколько зданий, мы выбрали одно, спустились в подвальное помещение, и там, в сырой темноте, в свете зажжённой Серебряковым свечи, за решёткой с толстенными прутьями увидели тихую-мирную старушку. Завидев людей, она встала, шагнула к решётке. Зазвенела цепь, ведущая от старушечьей лодыжки до металлического кольца в каменном полу. Старушка вцепилась руками в прутья. Её блеклые глаза перебегали с моего лица на лицо Серебрякова и обратно. Язык хищно пробежал по губам, и на середине этого движения я на миг увидел хорошо знакомую девушку.

— Заходите ко мне, — прошамкала старушка. — Обещаю, вы не пожалеете.

Серебрякова трясло, но он продолжал мужественно смотреть на тульпу. Я же смотрел вовсе без всякого трепета. Тульпа была в тюремной робе, а на ногах имела какие-то угги. К тому же, её магию явно как-то очень сильно ослабили, как ослабили её у достопамятного членовредящего дерева.