Там его уже ждал молодой крепостной — невысокий, широкоплечий, с короткими сильными руками. Поклонился.

— Велено проводить вас в комнату Романа Сергеевича, где вы ночевали. Там и будем работать.

Комнату юноши Борис Романович с вечера толком и не рассмотрел — темно было, а лучина не так чтобы много света давала. Но сейчас у него получилось осмотреться вдоволь. В комнате было чисто, но не пусто: на стенах всюду висели рисунки. Не парадные портреты в рамах, а легкие, быстрые работы: в основном карандаш, но было и несколько листов с акварелью. Линии были небрежны, но точны — Михайлов разглядел в них ту особую хватку, какая дается не терпением, а глазом. Он знал, что Роман художник, и потому удивления не испытал. Удивило другое: манера.

Такого способа рисовки он прежде не видел. Ни законченных теней, ни выписанных лиц — только набросок, схваченный на лету жест, поворот головы, изгиб ветки за окном. Названия этому стилю Борис Романович не знал, да и вряд ли такое название вообще имелось. Но он видел: стиль в этих листах есть. Своя рука, свой почерк. Оттого листы, развешанные вперемешку, не спорили друг с другом, а складывались в одно целое. Но и проработанные картины имелись, и весьма чудные. Они стояли особняком, приткнутые сбоку к столу. Там были изображены диковинные вещи. Если Борис Романович правильно понял — экипажи без коней, да высокие дома, каких нигде не имелось. Но то лишь на одной картинке, что поверх остальных была, он заметил.

Крепостной тем временем разложил на столе чистую простыню, размял ладони и попросил гостя прилечь.

Оторвавшись от разглядывания обстановки, Михайлов лег на живот, подложив руки под подбородок. Первые прикосновения были осторожные, даже вкрадчивые. Мужчина чувствовал, что парень обмазал чем-то руки, благодаря чему те скользили по телу, словно по льду. А потом парень нажал — и у Бориса Романовича потемнело в глазах. Боль была не острая, а глубокая, тупая, будто в спину вогнали кол. Он дернулся, приподнялся на локтях.

— Ты что творишь⁈ — рявкнул он. — Это так вас перс нанятый учит? Руки у него, видно, не из того места растут. Пошел вон, и мастера своего зови!

Парень отступил на шаг, но не испугался. Стоял, опустив руки, и смотрел спокойно.

— Осмелюсь доложить, барин, — заговорил он негромко. — Так только сперва и бывает, коли спина натружена. На вашем теле зажимов много, мышцы как камень. Оттого и больно. А потерпите — дальше легче пойдет. Так мастер Бахтияр учил.

— Это ты кому другому расскажи, — проворчал Михайлов, но лег обратно.

На крик в дверь заглянул Сергей Александрович.

— Что у вас тут?

— Да вот, неумеху вашего гоню, — буркнул гость. — Мнет так, будто долги из меня выколачивает.

Винокуров вошел, глянул на парня, потом на Михайлова, и понял, в чем дело.

— Он правду говорит, Борис Романович. Я сам через это прошел. Поначалу терпеть трудно, зато после — как заново родился. Вы уж позвольте ему закончить.

Михайлов помолчал, скрипнул зубами и снова уткнулся лицом в сложенные руки.

— Ладно, — выдохнул он. — Продолжай. Только если опять так — выгоню.

— Без этого никак, — предупредил крепостной и снова взялся за дело. — А коли б в баньку не сходили, то боль еще пуще этой была.

— Ладно, продолжай, изверг, — буркнул Борис Романович, смирившись.

Уж коли Винокуров подтвердил слова крепостного, то видать, так оно и есть.

Боль ушла не сразу, но постепенно, от движения к движению, под ладонями парня что-то в спине стало поддаваться, отпускать. Тело, скованное долгой дорогой, отзывалось уже не судорогой, а теплом. Винокуров остался в комнате с разрешения Михайлова, на тот случай, если снова какое недоразумение выйдет и разрешить его потребуется.

— А скажите, Сергей Александрович, — заговорил Михайлов, не поднимая головы, — почему вы мне парня дали? Девок, что ли, жалко? Оно бы и мягче наверняка вышло, и приятнее.

Винокуров качнул головой.

— Это все еще с Романом обговорено было. Не помните разве? Чтобы из массажного салона новый бордель не вышел. Посетители, как увидят крепостных массажисток, так сразу и начнут их к блуду принуждать. А нам такого не надобно. Потому у нас парни с мужчинами выучены работать.

Михайлов недовольно поморщился, но возразить было нечего. Такой разговор у него с Романом действительно был, и он тогда сам признал его правоту. Хотя сейчас не отказался бы от более ласковых женских рук.

К концу массажа боль и вовсе ушла. Парень размял шею, плечи, прошелся вдоль позвоночника, и Борис Романович почувствовал, как тело стало легким, будто с него сняли пудовую гирю. Он поднялся, повел плечами, размял шею. Спина не ныла. Даже дышалось иначе.

— Ну, — признал он, — может, и не зря терпел.

Обратная дорога в Царицын и вправду далась ему легче. Тело больше не затекало так быстро от долгого сидения в санях, как раньше. И он впервые за последние дни не ловил себя на желании поскорее вылезти и размяться. Сани несли его по укатанному тракту, а он смотрел на снежную степь и думал уже не о больной спине, а о том, что делать ему с дочкой. Отправлять ли в столицу и если отправлять, то как убедить юного Винокурова помочь ей там в обустройстве?

Царицын

Лед на Волге встал еще в конце ноября, и с того дня навигация закрылась до весны. Но Петр Егорович Скородубов отправился к начальнику порта за отпуском только теперь, в первых числах января. В кабинет он вошел без обычной своей уверенности — как человек, которому впервые за много лет приходится просить о таком.

Начальник порта выслушал его, не дослушав до конца, и только руками развел:

— Да о чем разговор, Петр Егорович. До весны навигации не будет, судно на зимовке, команда распущена. Поезжайте. Кто же вас держать станет?

Скородубов и сам знал, что отказу взяться неоткуда. Отпуск ему дали без единого возражения, тем же днем оформили бумаги и выдали подъемные. Он вышел из конторы, постоял на крыльце, глядя на заснеженную пристань, и поймал себя на странном чувстве — будто сделал что-то непривычное, почти неприличное.

Прежде он отпусков почти не брал. За все годы службы — разве что по болезни, да и то неохотно. Не было в том особого смысла. Вся его родня жила в Царицыне, как и он сам. Служба на корабле, дом на берегу, дочери, вечерами — разговоры у самовара. Покидать дочек ему не хотелось; напротив, каждую свободную минуту он норовил провести с ними. Анастасия с ее вязанием, Анна с ее вечным смехом — весь дом держался на этих двух голосах. Уезжать от них было незачем, и он не уезжал.

Теперь все обернулось иначе. Дочери были в Петербурге, дома оставалась одна Клара Васильевна, и дом этот сделался непривычно тих. Скородубов и сам не заметил, как начал тосковать по своим девочкам. Сперва глухо, краем сердца, а потом — все сильнее, так что по вечерам он ловил себя на том, что смотрит на пустые стулья за столом.

Отпуск он не взял сразу, хотя возможность появилась в тот самый день, когда лед окончательно сковал Волгу. Причин было две, и обе он не раз прокручивал в уме.

Первая — сила привычки. Прежде, не беря отпуска, Скородубов не маялся без дела: как закрывалась навигация, он сам следил за обслуживанием корабля после летних рейдов. Тогда он был еще не капитаном, а старшим помощником. Капитан как раз брал отпуск, оставляя судно на его попечение. Скородубов привык к этому порядку, прирос к нему. И когда сам стал капитаном, мало что изменилось: он по-прежнему оставался на зиму при корабле, проверял такелаж, днище, снасти, расписывал команду. Дело было привычное, и без него он уже не мыслил зимы.

Вторая причина была проще и больнее. Он думал, что дочери скоро вернутся. Ждал. Не хотелось разминуться с ними в дороге — уехать в одну сторону, пока они едут в другую. Потому и тянул, откладывал, уверял себя, что еще немного — и они будут дома.

Потом пришло письмо, из которого выяснилось: Анна с Анастасией задерживаются в Петербурге, и неизвестно, насколько долго. Роман писал, что речь о двух месяцах, но Скородубов понимал — такой срок легко растянется. Как идут дела у юноши в столице — непонятно, но что он не гуляет по набережным впустую, офицер был уверен. А его дочери Романа одного точно не оставят. Да и последняя телеграмма от Анны настораживала. Складывалось ощущение, что она решила навечно поселиться в столице. Надо бы разузнать все из первых рук — что у них там происходит.