Выехав с территории торгового центра, я пристроил телефон в держатель и набрал номер Оли Курочкиной. Гудки шли всего пару секунд.

– Алло? Ген, привет! – она говорила непривычно бодро, без той вечной, выматывающей усталости, к которой я привык. На заднем фоне слышался детский смех и звук работающего телевизора.

– Привет, Оля. С наступившим Новым Годом тебя и Тёмку! – мой голос сам собой стал мягче. – Здоровья вам в новом году. И чтобы только радовал. Слушай, вы сейчас дома?

– Спасибо, Гена! И мы тебя поздравляем! Да, дома, конечно, куда мы по такому морозу. Доедаем оливье, смотрим мультики.

– Отлично. Я тут мимо еду, минут через десять буду. Спускаться не надо, я в квартиру поднимусь. Не против?

– Ой, ждем! – быстро ответила она.

Я припарковал машину во дворе на Физкультурной. Подхватил большую картонную коробку с машинкой под мышку, привычно заблокировал двери и нырнул в спасительное тепло подъезда. Я быстро взлетел, перепрыгивая через ступеньки. Остановился перед знакомой железной дверью и коротко, дважды нажал на кнопку звонка.

Щелкнул замок. Дверь приоткрылась, и в щель тут же просунулась светлая макушка Тёмки. Мальчишка стоял в одних колготках и майке, широко распахнув глаза.

– Дядя Гена‑а! – радостно завопил он.

Я переступил порог, предварительно обстучав в коридоре снег с ботинок, и тут же опустился на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

– С Новым годом, боец, – я с улыбкой протянул ему огромную коробку. – Держи. Аппарат серьезный, полный привод. Смотри, только кота соседского не задави.

Ребенок охнул. Его маленькие ручонки вцепились в картон. В это же мгновение мой интерфейс ослепило. Пространство вокруг мальчишки взорвалось чистым и ярким, почти невыносимо слепящим желтым светом. Никаких примесей. Никакого страха или сомнения. Только концентрированный, щекочущий вкус теплой карамели на языке и пузырьки лимонада в крови. Искренняя, незамутненная детская радость ударила по моим нервам так мощно, что я сам невольно чуть не рассмеялся в голос.

Из кухни в коридор вышла Оля, вытирая руки полотенцем. На ней был простой домашний халат, но волосы были аккуратно собраны, а на лице светился румянец от готовки.

– Гена, ну зачем так тратиться! – всплеснула она руками, глядя на размер коробки. – Она же дорогущая, наверное! Раздевайся скорее, заходи. Чай попьем, как раз заварила свежий. Заодно хочу познакомить тебя с мамой. Она несколько дней назад приехала.

Я тут же внутренне подобрался. Макс Викторов терпеть не мог эти неловкие семейные сцены, церемонные знакомства и вымученные разговоры. Я уже открыл рот, чтобы сослаться на горящие заказы в такси и спешно ретироваться, как дверь из комнаты скрипнула.

В прихожую вышла пожилая женщина. Невысокая, слегка сутулая, в темной вязаной кофте. Ее лицо было изрезано глубокими морщинами – картой тяжелой, не самой счастливой жизни. Она остановилась в шаге от меня, вперив в мое лицо поразительно цепкий и внимательный взгляд выцветших глаз.

Оля суетливо махнула рукой:

– Мам, это Гена. Тот самый, Лешин друг… о котором я тебе рассказывала. Гена, это Нина Васильевна.

Я вежливо кивнул, собираясь выдать стандартное приветствие, но старушка не стала ничего говорить. Она сделала шаг вперед. Подошла ко мне вплотную. И вдруг, совершенно неожиданно подняла свои сухие, узловатые руки и крепко приобняла меня за плечи.

Мой мозг рефлекторно напрягся от нарушения личных границ, но в этот момент произошел физический контакт. Интерфейс сорвало с предохранителя. Меня накрыло мощной и тяжелой океанской волной глубокого синего, почти сапфирового цвета. Никакой фальши. Только густая, пробирающая до самых костей и пульсирующая в венах благодарность. В этой эмоции было столько силы, что у меня перехватило дыхание.

Она приблизила свое лицо к моему плечу и едва слышно, так, чтобы не услышала дочь, суетящаяся с подарком Темы, шепнула мне на ухо:

– Спасибо тебе, Гена. Большое человеческое спасибо. За всё спасибо.

Ее голос дрогнул. Я почувствовал, как к горлу подкатил жесткий ком. Бывший миллиардер внутри меня, который привык покупать лояльность людей за должности и бонусы, вдруг четко осознал, что эту искренность невозможно приобрести ни за какие деньги мира. Я очень осторожно, боясь показаться неуклюжим, похлопал ее по спине.

– Ну всё, всё, за стол давайте! – скомандовала Оля, разряжая обстановку. – Тёмка, марш в комнату машину распаковывать! Гена, мой руки и на кухню.

Через пять минут мы сидели за крохотным кухонным столом. На клеенке дымились чашки с черным чаем, посередине стояла тарелка с нарезкой из сыра и дешевых карамельных конфет. Нина Васильевна тактично удалилась в комнату к внуку, оставив нас вдвоем.

Оля обхватила чашку обеими руками, грея ладони. В ее интерфейсе больше не было того вязкого, серого мазута обреченности, который я считывал до этого. Вокруг ее плеч мягко мерцал светло‑голубой ореол свежей воды. Цвет надежды и спокойствия.

– Я ведь на работу устроилась, Ген, – вдруг с гордостью произнесла она, глядя мне прямо в глаза. – В пункт выдачи маркетплейса, тут, в двух кварталах.

– Ого. И как условия? – я сделал осторожный глоток горячего чая, внимательно наблюдая за ее реакцией.

– Знаешь, отлично! – на ее лице расцвела широкая, настоящая улыбка. – График сменный, два через два. И самое главное – я теперь Тёмку из садика сама вовремя забираю, не нужно никого просить или бежать с языком на плече. И по деньгам… по деньгам немного лучше выходит, чем в «Дикси».

Она вдруг подалась вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота, словно делилась великой тайной.

– А еще, Ген… Я на курсы записалась. СММ‑менеджеров. По вечерам онлайн учусь, когда Тёма засыпает. Мне девчонка одна знакомая подсказала, говорит, можно потом магазины в интернете вести, картинки делать, тексты писать. Даже из дома работать можно. Представляешь?

Я слушал ее быстрою, сбивчивую речь, и внутри меня разливалось теплое, ровное удовлетворение. Я перевел взгляд на ее лицо. В ее глазах горел огонек азарта. Человек, который еще недавно собирался сдаться под весом долгов и горя, сейчас строил планы на будущее, планировал переквалификацию и учился новому.

– Это очень круто, Оль, – произнес я совершенно серьезно, отставив чашку. – У тебя обязательно получится. В этой сфере главное усидчивость и вкус, а этого тебе не занимать.

Она смущенно опустила взгляд на стол, провела пальцем по узору на клеенке.

– Мы как переехали в эту квартиру… – она говорила тихо, подбирая слова. Светло‑голубой цвет в интерфейсе стал густым и плотным. – Такое впечатление, Ген, что полоса неудач просто взяла и закончилась. Как отрезало. Мы теперь дышать заново учимся.

Она подняла голову, и ее глаза встретились с моими. В них было столько честности, что мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отвести взгляд.

– Спасибо тебе, Гена. Если б не ты, ничего бы этого не было, честно.

Я кивнул, ничего не ответив. Слова были лишними. Я сидел на тесной кухне хрущевки, пил дешевый чай под восторженное жужжание радиоуправляемой машинки в соседней комнате и понимал, что прямо сейчас, в эту самую минуту, я счастлив.

Ночная тишина спального района имеет свою особую, почти осязаемую фактуру. Она соткана из монотонного гудения старого холодильника, редкого шороха шин по промерзшему асфальту за окном и едва уловимого щелканья стрелок на кухонных часах. Я сидел за столом, застеленным потертой клеенкой, и методично перебирал хрустящие бумажки. Пятитысячные, тысячные, сотенные. Сто восемьдесят тысяч рублей чистого профита. Гаражный арбитраж, перепродажа восстановленных деталей и смены в такси дали свои плоды.

Два месяца назад Макса Викторова это была статистическая погрешность. Сейчас же, глядя на эти разномастные купюры, я испытывал совершенно забытый, почти первобытный азарт. Мои пальцы ловко скользили по бумаге, сортируя банкноты по номиналу. Каждая тысяча здесь пахла машинным маслом, дешевым чаем из придорожных автоматов и нехваткой сна. Каждая бумажка являлась ступенью к моей финансовой независимости в этой новой, враждебной реальности.