Я перевел селектор коробки в режим «Драйв», аккуратно выруливая со двора. Память тут же подбросила мне лицо Миши – того самого избитого подростка, которому я помог после «воспитательных бесед» отчима‑боксера. Рассудок Макса Викторова зафиксировал ситуацию с безжалостной четкостью. Этот грузный мужик с телефоном ни с кем не собирался беседовать. Он ехал обналичивать накопленную ненависть, превращая её в осязаемую боль. А я, покорно выполняя заказ агрегатора, прямо сейчас выступал в роли курьера, доставляющего смерть на дом. Отвезу его – и кровь на его руках станет кровью на моих.

Мне потребовалось три секунды на принятие решения. Отказать в поездке и попытаться высадить его здесь – всё равно что бросить зажженную спичку в открытую канистру с бензином. Пьяный, сфокусированный на насилии мозг воспримет любую преграду как нападение и взорвется прямо внутри машины. Довезти его до точки назначения я не имел права, ни как Гена, ни как Макс. Оставался только один путь – саботаж. Та самая тактика мягкого отвода.

Я немного изменил маршрут в навигаторе, сворачивая с освещенного проспекта в сторону заброшенной промзоны. Дорога здесь петляла между глухими бетонными заборами и ангарами, утопая в сугробах. Спустя пять минут езды я начал разыгрывать спектакль. Сначала едва заметно дернул руль, пуская машину в легкий занос, затем специально заиграл педалью газа, заставляя мотор захлебываться. Обороты падали и взлетали с натужным, рваным гулом, имитируя агонию двигателя.

– Какого хрена еле тащимся⁈ – рявкнул он, брызгая слюной мне в затылок. Кулак с глухим влажным стуком впечатался в спинку моего креста и я почувствовал этот удар лопатками. – Крути давай баранку свою быстрее, шеф! Мне время дорого!

– Движок выделывается, – неопределённо ответил я.

Пассажир нервно ерзал, никак не находя себе места на заднем диване. Жесткая синтетическая ткань его пуховика при каждом движении издавала сухой, режущий слух звук, похожий на шелест крупнозернистой наждачной бумаги по металлу. Этот скрежет заполнял собой всё пространство «Киа», резонируя в пластиковых панелях и заставляя зубы ныть от неестественной вибрации. Мужчина то вжимался в спинку, то резко подавался вперед, едва не касаясь моего затылка своим лихорадочным жаром.

В какой‑то момент ему, видимо, стало невыносимо душно. Он с силой дернул замок‑молнию, и резкий, лязгающий звук «вж‑жик» прозвучал в тишине как выстрел стартового пистолета. Куртка разошлась в стороны, обнажая растянутую темную кофту, и именно тогда я мельком глянул в зеркало заднего вида. Сердце пропустило удар, а затем гулко ухнуло куда‑то в район желудка. Из глубокого внутреннего кармана, при каждом его резком выдохе, отчетливо выглядывала черная ребристая рукоять ножа. Это был отнюдь не складной перочинный ножик для заточки карандашей.

Интерфейс на периферии моего зрения в ту же секунду сошел с ума, окончательно превращаясь в пульсирующий клубок абсолютного мрака. Это была не просто тень, а какая‑то плотная, почти осязаемая субстанция, засасывающая в себя остатки света от придорожных фонарей. Весь этот чернильный сгусток был прошит ярко‑красными разрядами, которые ветвились и вспыхивали, словно высоковольтные дуги в неисправном трансформаторе. Алые молнии били по моим нервам, вызывая отчетливый, металлический привкус ржавчины на языке и резкую, пульсирующую боль в висках.

Я чувствовал, как эта агрессивная энергия заполняет салон, превращая его в камеру предварительного заключения. Красный цвет в интерфейсе горел так яростно, что перед глазами начали плыть мутные пятна. Намерение пассажира больше не было загадкой – оно вибрировало в воздухе, обжигая кожу холодным сквозняком неизбежного насилия. Каждый его вдох, каждый шорох куртки только добавлял дров в этот ментальный пожар. В горле встал соленый ком, а ладони, сжимающие руль, стали противно мокрыми.

Я мазнул взглядом по салонному зеркалу. Лицо мужчины пошло пунцовыми пятнами, на лбу яростно пульсировала вздувшаяся вена. Лезть к человеку в состоянии столь жесткого аффекта с участливым вопросом о его самочувствии – прямой путь на стол к патологоанатому. Мозг переключил тумблер в режим экстремальных переговоров. Разогнавшегося хищника нельзя тормозить бетонной стеной прямо в лоб, его локомотив нужно аккуратно перевести на запасной путь, параллельно решая собственную задачу выживания.

Пассажир снова заерзал, и ткань пуховика опять запела свою мерзкую, сухую песню. Я видел в зеркале, как его пальцы непроизвольно дернулись в сторону расстегнутой куртки, словно проверяя на месте ли его стальной «аргумент». Ситуация балансировала на грани, и этот клубок красных молний в моем зрении готов был в любую секунду превратиться в настоящий взрыв.

– Может контакт вылетел, сейчас гляну, – сказал я, вздыхая.

Я остановил машину у кирпичного фасада старого склада. Накинул капюшон, дернул рычажок открытия капота и вышел на пронизывающий мороз. Ледяной ветер тут же швырнул в лицо пригоршню колючего снега, забиваясь под воротник. Подняв обледенелую металлическую крышку, я включил фонарик на телефоне, создавая иллюзию бурной деятельности. Мои пальцы, моментально окоченевшие на ветру, судорожно заскользили по треснувшему стеклу экрана.

Я свободной рукой оттянул край куртки, создавая плотную тень над дисплеем, чувствуя себя мишенью в тире. Свечение экрана в этой чернильной темноте казалось ярче прожектора. Если этот боров сейчас высунется из окна или, не дай бог, выйдет посмотреть, почему его водитель так долго ковыряется в проводах – всё, спектакль окончен, и последствия будут непредсказуемыми. Страх ледяной иглой колол под ребра, но это был не страх за свою шкуру, а тревога от осознания, насколько тонка грань между спасением и катастрофой.

В этот момент в голове мелькнула кристально ясная мысль. Прежний Макс Викторов просто нажал бы кнопку центрального замка, вышвырнул проблемного пьяницу в сугроб и спокойно поехал ужинать, наплевав на судьбу какой‑то там женщины. Но сейчас я стоял на морозе, пряча экран телефона и рискуя своим здоровьем ради совершенно незнакомых мне людей. Ради женщины, которую никогда не видел.

Открыв приложение «112», я быстро вбил текст, стараясь попадать по кнопкам дрожащими пальцами: «Мужчина. Сильное алкогольное опьянение. Возможен нож или иное оружие. Направляется: ул. Крупской, 14. Цель: нападение на бывшую жену. Буду на месте через 10 минут. Белая Киа». Сообщение ушло, оставив после себя лишь сиротливое уведомление об отправке.

Я захлопнул капот, отряхнул куртку и вернулся в прогретый салон, стараясь дышать ровно.

– Ошибку на датчике только что сбросил, обороты нужно набрать спокойно, – произнес я предельно ровным, слегка хриплым голосом уставшего работяги. Никакой паники, только сухая логика. – Да и куда лететь по такому льду? Женщины в принципе того не стоят, чтобы из‑за них железо убивать или в канаву улетать. Так же?

Фраза прозвучала сухо и обыденно, попав точно в цель. Пассажир замер, его тяжелое дыхание на мгновение прекратилось. Красные искры в моем интерфейсе на долю секунды зависли в пространстве, а затем запульсировали с новой силой, меняя свой оттенок на более глубокий и багровый.

Мужик со свистом втянул в себя воздух, проникающий сквозь тонкую щель приоткрытого окна.

– Месяц… – голос его сорвался, превратившись в надсадный, полный тупой боли хрип. – Месяц я Ленку не видел! Дочь родную! Эта дрянь в суд подала, ограничение мне впаяли. Нашла себе…

Его колотило мелкой дрожью, куртка шуршала о сиденье. Алкоголь и многодневная накрутка сорвали все предохранители. Я молча крутил баранку, прекрасно понимая механизм его туннельного зрения.

– Я следил! – он отчаянно ударил кулаком по своему колену. – У нее хахаль новый нарисовался. И этот козел… понимаешь… этот утырок мою Ленку в школу за руку вел! У нее розовый ранец, она всегда его сама несла… А он взял! Мою дочь!