У меня защипало в глазах. Я моргнул, покрепче ухватившись за руль.

Лёша молчал долго. Секунд двадцать. В эти двадцать секунд в салоне «Кии» произошло больше, чем за всю дорогу.

Потом он протянул руку к ней. Не к её ладони – чуть выше, на предплечье. Взял. Не сжал – просто положил свою ладонь поверх её руки.

Наташа закрыла глаза. Я видел, как у неё на виске дрогнула жилка. Одна слеза всё‑таки выкатилась – она не стала её вытирать. Её ладонь медленно, осторожно повернулась под его пятернёй. Ладонь в ладони.

В интерфейсе я увидел, как их ауры потянулись друг к другу. Не слились сразу – слишком долго разделялись. Но начали искать друг друга. Медленно, словно два ручья, которые наконец нашли общее русло после того, как их много лет разводило разным рельефом.

Оставшиеся несколько минут пути мы ехали молча. Они так и сидели – её рука в его руке, а в зеркале я иногда ловил, как он склоняет голову и смотрит на неё. Просто смотрит, как будто впервые увидел.

На Лесной я остановился у подъезда. Лёша первым открыл дверь, вышел, обошёл машину и открыл ей. Помог выйти, протянув руку.

Подошёл ко мне со стороны водителя.

Он достал портмоне и протянул тысячную:

– Чаевые. Спасибо, водитель. За всё.

Я взял купюру и кивнул.

Он кивнул в ответ. Коротко, по‑мужски. И пошёл к жене, которая ждала его у двери подъезда.

Я проводил их взглядом. Когда он подошёл, она вложила свою ладонь в его. Дверь парадной хлопнула и они скрылись внутри.

Я посидел в машине минуту. На корне языка тлел тёплый сладкий привкус – карамель. Маркер чужой радости, которая только‑только зарождалась и ещё не знала, выдержит ли она завтрашнее утро, когда Лёша опять возьмёт в руки телефон. Может, не выдержит. Может, всё вернётся в старое русло.

Но сегодня, в этот вечер, они друг друга услышали.

Два человека. Один вопрос: «Как ты?». И целый мир, который они едва не потеряли между коньяком и офшорами.

Я медленно тронулся с места.

Иногда я вожу людей из точки А в точку Б. Иногда спасаю жизни – как того мужика, который ехал к мосту. А сегодня, возможно, спас чей‑то брак. И не знаю, что из этого сложнее.

Домой я добрался в начале второго, разделся в прихожей, повесил куртку, прошёл на кухню и на автомате включил чайник. Пить не хотелось, просто нужно было занять руки.

В груди всё ещё стояла теплота, которая бывает после глубокого контакта с чужой эмоцией. Как будто тебе на секунду открыли чужую дверь, и ты увидел их кухню, их фотографии на холодильнике, их маленький, тщательно выстроенный мир, а потом дверь закрылась, и ты остался снаружи с этим знанием один на один.

Я сел к столу, взял телефон и уставился на экран.

Контакт «Валерия».

Две минуты я смотрел на буквы и ничего не делал. Потом положил телефон экраном вниз. Идиот. Во втором часу ночи порядочные люди спят. Она тем более – у неё завтра стопудово какие‑то переговоры, или очередные совещания. Звонить сейчас – это ставить её в неудобное положение.

Макс в моей бывшей жизни никогда не задумывался о подобных глупостях. Набирал в любое время любой номер. На том конце всегда брали трубку – иначе теряли работу.

Я снова вертел телефон в ладони и никак не мог решиться.

Прошло, наверное, минут десять этого молчаливого торга с самим собой. Чайник давно вскипел и уже начал остывать. Я открыл мессенджер и написал короткий вопрос: «Привет, ты не спишь?».

Секунду я просто смотрел на экран и тут телефон завибрировал входящим звонком.

– Привет, – её голос в динамике был тихим. – Не сплю. А ты чего не спишь? Случилось что‑то?

– Привет, Лера. Только со смены, вот и не сплю.

– Вот и я тоже не могу уснуть. – Она коротко выдохнула и я по этому выдоху услышал, что она улыбается. – Слушай, ты только не смейся. Я уже минут десять держу телефон в руке и смотрю на твоё имя. Всё думала – позвонить, не позвонить. Ночь же. Мало ли, ты спишь. Или занят. Или ещё что.

Я молчал секунды две. На губах сама собой расплылась улыбка – такая дурацкая и широкая, которую хорошо, что она не видела. Потому что я только что делал то же самое.

– Лер, – сказал я, и голос у меня сел. – Ты не поверишь. Я сам тоже сижу с телефоном в руках и думаю, звонить тебе или нет. Решил что поздно и неудобно. Но сообщение всё же написал.

В трубке повисла тишина. Потом я услышал, как она тихо засмеялась. Не громко, а нежно. Смех был почти беззвучный, с выдохом.

– Дураки мы с тобой, Петров, оба два – сказала она наконец.

– Похоже на то.

– А что случилось‑то? – спросила она после паузы. – Чего звонить‑то хотел?

Я подумал, как ей ответить. Рассказывать про Лёшу и Наташу не хотелось – это было чужое, я не имел права нести это в наш с Лерой разговор даже как историю. Объяснять, что мне просто нужен был её голос после поездки тоже не хотелось. Слов не хватало.

– Ничего не случилось, – сказал я в итоге. – Лер, просто… поговори со мной. Ни о чём. Как день прошёл. Что ты ела. Что читала. Что за окном видно. Просто поговори.

На её конце было тихо несколько секунд. Я услышал, как что‑то зашуршало, наверное плед. Она, видимо, поудобнее устраивалась на диване.

– Хорошо, – сказала она мягко. – А день у меня был такой, Гена, что я тебе сейчас по пунктам расскажу…

И она начала рассказывать.

Про то, как утром в офисе кофемашина взбесилась и когда она проходила, та выплюнула капучино прямо на её белую блузку. Про то, как Костю – того самого Костю с поддельной подборкой она по‑тихому уволила, и секретаршу Юлю тоже, и сейчас ищет новую, и все кандидатки как на подбор либо дуры, либо стервы. Про новую помощницу Машу, которой тридцать два, она приехала из Нижнего и пашет, как три бывших вместе. Про то, что фисташковое мороженое у неё в морозилке кончилось, и это трагедия, потому что в «Азбуке вкуса» сегодня не завезли, а в других местах именно такого нет.

Я слушал и смеялся. Тихо, в пустую кухню. Снова щелкнул чайник и заварил себе ромашку. Пил маленькими глотками и слушал её.

Потом она спросила про мой день. Я рассказал ей про Олю и про «Диагност», про то, что Толян приспособился к ритму и уже сам без меня договаривается с поставщиками. Про Барона рассказал, как он утром нашёл в сугробе чью‑то варежку и отказывался её отдавать, а я на него ругался, что нельзя с земли подбирать, мол мало ли ему капельниц было.

– А я, знаешь, – Лера заговорила чуть другим тоном, более мягким, – я тут вчера в шкафу разбирала вещи и нашла книгу. Старую. Ремарка. «Три товарища».

У меня ёкнуло в груди.

– И? – спросил я.

– Ничего. Открыла, прочла страницу. Отложила. Потом снова взяла. Пока не дочитаю – не усну, наверное.

– Хорошая книга.

– Отличная, – сказала она. – Мне нравится.

Мы помолчали. Я допил ромашку. Она что‑то шуршала на том конце – может, ту же самую книгу листала.

– Лер, – сказал я тихо. – Ты знаешь, я сегодня одну пару вёз…

И я всё‑таки решил рассказать. Не подробно, без их слов, без его ответа – только общую канву. Муж и жена. Много лет вместе. Он – в телефоне. Она – в окне. И как один вопрос может решить многое.

Лера слушала молча. Когда я замолчал, она не отвечала секунд пять.

– Гена, – сказала она наконец. – Ты странный человек.

– Почему?

– Потому что другие таксисты возят пассажиров из точки А в точку Б. А ты возишь их через точку, которая может изменить их жизнь. Я тому яркий пример.

Мы говорили ещё минут двадцать. Уже ни о чём, правда. Валерия жаловалась, что её мастер по маникюру уехали на Пхукет. Я говорил, что хочу купить бабушке на день рождения, а Лера серьёзным тоном предложила «большую шаль из мериноса, потому что ей будет тепло и это практично, а не какой‑то там дурацкий новый пылесос».

– Лер, – я вспомнил один важный момент, который в чехарде событий упустил совсем. – Ты же меня тогда пригласила в офис, у тебя какие вопросы были…