Я перевёл дух.

– Развернётесь сейчас – себя потом не простите. И её вы лишите последнего шанса сказать вам то, что у неё восемь лет копилось. А оно копилось.

Она смотрела на меня. Глаза мокрые, а взгляд застрял где‑то у моего подбородка.

– Идите. Пусть будет страшно. К утру отпустит. А несказанное – оно не проходит. Оно ляжет камнем, и вы его всю жизнь таскать будете. Я знаю, что говорю.

Последнее зря добавил, наверное. Но вышло как вышло.

Она опустила ладонь. Медленно. Посмотрела куда‑то мимо меня, в лобовуху.

– Я плохая дочь, – сказала тихо.

– Лена, плохая дочь не едет через полстраны к матери, которой стало хуже. Плохая дочь спит. А даже если и плохая, то именно сейчас вы можете всё исправить. Понятно?

Она моргнула.

Чёрное у основания – никуда не ушло. Я его всё ещё видел. Но сверху, поверх него, проступил тоненький светлый прожилок. Не голубой, не синий. Серый, что ли. Цвет рассвета, когда ещё ничего не понятно, но уже не ночь.

Привкус во рту чуть отпустил.

Она вытерла лицо рукавом куртки. Не платком – рукавом, как девчонка маленькая.

– Поехали, – сказала.

– Точно?

– Поехали, Гена. А то я сейчас опять…

Я кивнул. Завёл. Снял с аварийки, включил поворотник и тронулся.

До Лесной четырнадцать оставалось минут семь. Никто из нас не говорил. Я разок включил печку погорячее – у неё руки тряслись, я в зеркале видел.

Частный сектор в Пущине – обычный. Покосившиеся заборы, где‑то новые, где‑то ещё с восьмидесятых. Фонарей мало.

Четырнадцатый дом – зелёный забор, калитка приоткрыта.

Остановился. Заглушил.

Лена сидела сзади и не двигалась. Смотрела на этот жёлтый прямоугольник.

– Ну что. Приехали.

Она кивнула. Не двигаясь.

Я подождал.

Потом она зашевелилась. Полезла в сумку – трясущимися пальцами, не попадая в молнию с первого раза. Достала кошелёк. Облезлый, детский почти, с потёртой бабочкой на застёжке.

Она посмотрела на меня. И вдруг, неожиданно, коротко улыбнулась. На полсекунды. Углом рта.

Дала тысячу. Бумажка мятая, согнутая пополам.

– Спасибо.

– Идите. Не стойте на крыльце, заходите сразу.

– Хорошо.

Она вылезла. Закрыла дверь. Сумку – через плечо, пакет – в руку. Постояла секунду перед калиткой. Я думал – развернётся.

Не развернулась.

Толкнула калитку. Та скрипнула, как все калитки в частном секторе. Прошла по дорожке. Поднялась на три ступеньки. Постучала. Дверь открылась и на пороге показалась пожелая женщина. Несколько мгновений ничего не происходило. Они стояли и молча смотрели друг на друга. А потом сумка соскользнула с плеча и они обнялись.

Я не стал смотреть, что было дальше. Завёл и тронулся.

Проехал метров двести, свернул за угол – и встал. Заглушил.

Сидел и смотрел на руль. Привкус во рту совсем ушёл. В груди пусто – не плохо, не хорошо, а вот именно пусто, как бывает, когда из тебя только что вынули чужой груз и забыли вернуть свой.

Достал телефон. Хотел набрать бабушку.

Не стал.

Просто открыл переписку. Последнее сообщение – от неё, неделю назад, написанное тем самым новым телефоном, которому я её учил пользоваться: «У нас все хорошо. Маркиз снова поймал мышь. Приезжай в гости».

Перечитал. Хмыкнул в пустоту салона.

Завёл машину. Поехал в Серпухов.

Ехал и думал – вот же я, блин, специалист по чужим жизням. Сорок минут с человеком в машине – и уже распоряжаюсь, идти ей или не идти. А сам бабушке годами не звонил так, чтоб просто. Без повода, без дела, без «как дела, нормально, ну ладно». Просто – «я тебя люблю».

Домой я ехал на полном автопилоте. Руки сами рулили, глаза смотрели куда надо, а внутри будто кто‑то предохранитель выкрутил. Перед глазами всё ещё мелькало: Ленин рукав, её ладонь у рта, скрип калитки. Интерфейс сегодня выжрал столько, что в висках тонко звенело. Казалось, вся её боль так и шла через меня и никак не хотела уходить. Боль в висках стреляла так, что отдавала даже в нижнюю челюсть.

Поставил «Кию» рядом с Виталиковским крузаком.

В прихожей на автомате бросил куртку и она каким‑т о чудом соскользнула на табурет. Шапка, полетела следом. Ботинки я стянул не развязывая, и они встали криво, носами к двери. Ладно. Завтра поправлю. Если оно вообще будет, это завтра.

Зайдя на кухню щёлкнул чайником. Высыпал стакан гречки в кастрюлю, залил три стакана воды и сверху щепотку соли. Грудку из морозилки ополоснул и тут же на сковороду, плеснул воды, накрыл крышкой. Пусть сама себя тушит. Огурец и помидор нарезал крупно. Мелко резать – это надо быть человеком, а я сейчас был так, скорее такой же овощ.

Словно зомби я бросал в себя одну ложку еды за другой совершенно не чувствуя вкуса. Голова был абсолютно пустой и я просто смотрел в темноту окна, за которым светлыми пятнами выделялись горящие фонари.

Охрененная жизнь, блин.

Я доедал последнюю ложку, когда телефон вздрогнул. На экране высветилось «Валерия».

Пару мгновений я завис уставившись на имя, а потом вздохнув нажал на прием.

– Привет. Не спишь?

– Привет, Лер. Не сплю. Заканчиваю ужинать. Поздно приехал.

– А я уже почти лежу. – В трубке зашуршало одеяло. – Я тут тебе интересную книгу купила.

– Книгу?

– Да, «Принципы». Автор Рэй Далио. Слышал про такого?

Я чуть не подавился остатками гречки.

Слышал ли я про такого? В девятнадцатом году я сидел с этим Далио в Давосе, в ресторации с дурацким названием, которое сейчас не вспомню. Он заказал стейк «вэл даун» – кусок мраморной подошвы за тысячу франков. Полтора часа я смотрел, как он пилит её тупым ножом, и кивал про радикальную прозрачность и табличку для собственных ошибок. И старался не ржать в открытую над его «генеальностью».

– Слышал, – сказал я в трубку. – Краем уха.

– Мне кажется, тебе понравится. Там про то, как принимать правильные решения и не врать себе. Я подумала – это прям твоё.

– Спасибо, Лер.

– Заберёшь, как увидимся.

– Главное, не забудь отдать.

Она тихонько засмеялась и сказала:

– Не забуду. – Потом на мгновение замолчала – Только бы встречи не ждать месяц.

– Уверен, что мы увидимся намного раньше.

– Надеюсь.

В трубке раздалось приятное молчание без всяких «ну тогда ладно».

– Спокойной ночи, Гена.

– И тебе, Лер.

– Целую.

Положив телефон экраном вниз, я допил остывший чай, потом помыл посуду словно во сне и дойдя до дивана и отрубился не раздеваясь.

Будильник пропищал в семь. Я сел на диване, потёр лицо.

Овсянка, кофе. Пока жевал, открыл ноут. «Авито», «Яндекс», форумы автомехаников. Немного полистал.

Я хотел купить хороший сканер в «Диагност». Нашел.

Autel MaxiSys MS906. Сто двадцать тысяч. Подключается к OBD, читает все блоки – от двигателя до подушек. Адаптации, кодирование, сброс сервисных. То, чего нам реально не хватало.

Сидел и смотрел на цифру. Сто двадцать. Месяц назад я бы за неё месяц пахал. Сейчас не такая большая цифра. Оплатил. Всё. Привыкай, Петров, обратно к нормальной жизни. Хотя «нормальная», это как посмотреть.

Логика простая. Я вижу железо. Трещины в стойках, мерцание ШРУСа, гниющий шланг тормозухи – всё идёт перед глазами красным пунктиром. А электроника – чёрный ящик. Машина едет как зверь, а через три дня встанет посреди трассы, потому что какой‑нибудь датчик распредвала шлёт ошибку, которую без сканера ты в жизни не поймаешь.

Толян втыкает сканер. Я обхожу машину. Два канала. Перекрёстная проверка. Клиент за полчаса получает полный расклад. И никто не скажет «а вот в „Драйв‑Сервисе“ сказали другое». Потому что у них сканер есть, а человека, который видит механику без подъёмника, – нет.