– Послезавтра в восемь ноль‑ноль жду тут, – я кивнул ему на выход. – Инструмент свой приноси, пока наш не доукомплектовали.

Он кивнул, подхватил чемодан и пошел к дверям. Его походка стала слегка другой – исчезла эта сутулость побитой собаки и плечи развернулись.

Я остался стоять посреди бокса, глядя в поверхность свежего бетона. В голове, словно в терминале Bloomberg, бежали строки отчета: «Кравцов Анатолий. 34 года. Моторист высшего разряда. Уволен за честность. Принят. Риск: Семён, Дроздов. Контрмеры: камеры, ЧОП и… интерфейс».

Вечером я выгуливал Барона в парке. Лабрадор носился по сугробам, взрывая снежные облака, а я шел следом, глубоко вдыхая морозный воздух. В радиусе десяти метров от пса интерфейс молчал, даря мне благословенную тишину.

Я смотрел на темные деревья и думал о том, что у меня теперь есть всё для начала большой игры. Есть укрепленный плацдарм, есть верный солдат, и, самое главное, есть план, который эти провинциальные хищники даже не в состоянии осознать.

– Слышишь, Барон? – негромко произнес я, потрепав пса по загривку. – У нас теперь есть армия. Пусть пока из одного человека, но это только начало.

Ночная смена непредсказуема. Очередной заказ был на север Москвы. Клиент оказался из породы «невидимок» – тихий программист в безразмерном худи, полчаса просидевший на заднем сиденье в обнимку с ноутбуком. Мы ползли от коворкинга на «Флаконе» до Сокола, и за всю дорогу он произнес ровно одну фразу: «Вот этот подъезд, спасибо». Расплатился через приложение, накинул двести рублей чаевых и растворился в темноте, даже не обернувшись. Идеальный пассажир. Таких бы да побольше.

На обратном пути спина Гены напомнила о себе ноющей болью между лопатками. Я перехватил руль одной рукой, другой размял затекшую шею, и в этот момент на приборной панели «Киа» оранжево мигнул датчик топлива. Сначала робко, потом настойчивее. Лампочка горела уже минут пятнадцать, а я всё оттягивал, надеясь дотянуть до дешевой заправки у Варшавского шоссе. Но тут что‑то кольнуло в солнечном сплетении. Легонько, почти незаметно – так покалывает, когда интуиция Макса цепляется за что‑то, чего глаза пока не видят.

За последние время я научился не игнорировать такие сигналы. Эмпатия интерфейса давно срослась со старым деловым чутьём, и вместе они работали как слепой навигатор. Если в груди начинало зудеть и тянуть в определенную сторону, значит, впереди меня ждал кто‑то или что‑то с незакрытым гештальтом. Логика молчала, но руки сами крутанули руль к ярко светящейся стеле «Роснефти».

Я заглушил мотор у крайней колонки. Вылез наружу, и ветер тут же влепил пощечину, выбив из головы остатки дорожной дремоты. Вставил пистолет в горловину бака, щелкнул фиксатором и, пока счетчик литров тикал, зашагал к зданию заправки.

Я увидел её через стекло. Точнее, интерфейс увидел её раньше – ещё до того, как я успел разглядеть лицо за кассой.

Ощущение было странным. Знаете, как бывает: идёшь по улице, в толпе мелькает затылок, и ты вдруг останавливаешься, потому что мозг уже опознал человека по походке, по развороту плеч, по какой‑то неуловимой мелочи, которую сознание даже не успело сформулировать. Так вот, с аурами теперь работало точно так же. Из‑за стеклянной стены мини‑маркета на меня плеснуло чем‑то до острого знакомым. Светло‑зелёный фон – свежий и прозрачный, с россыпью мелких золотистых искр, похожих на пылинки в утреннем луче.

Я замер у автоматической двери.

Аня.

Память выдала имя мгновенно. А следом накатило сравнение, и от него прошла тёплая, щекочущая волна. В прошлый раз, на другой заправке, в другом районе, её окутывало плотное, грязно‑серое марево. Настолько густое и вязкое, что я тогда физически ощутил привкус мокрого картона во рту. Обреченность, багровые нити вины, ледяной сгусток ожидания наказания. Человек, приговоренный к собственной жизни и разучившийся дышать.

А сейчас – зелень и золото.

Я стоял на пороге и осознавал кое‑что совершенно новое. Ауры для моего интерфейса стали такими же уникальными идентификаторами, как лица или отпечатки пальцев. У каждого человека нашёлся свой эмоциональный почерк, и мой мозг научился его опознавать спустя недели и месяцы. Я мог бы зайти в вагон метро и узнать среди ста пассажиров того, с кем однажды пересёкся на заправке.

Мысль была из тех, от которых хочется одновременно присвистнуть и оглянуться через плечо. Ты что, Гена, человек‑каталог? База данных на ногах? Восторг смешивался с опасениями. Способность, которая растёт сама по себе, без твоего контроля, без инструкции и кнопки «выкл», – это пугало и настораживало одновременно.

Я оттолкнул дверь и шагнул внутрь. Из динамиков под потолком негромко играла какая‑то попса, а у стойки с хот‑догами мужик в спецовке ковырял пальцем кетчуп на булке. Я подошёл к кофейному автомату, ткнул кнопку с надписью «Кипяток», выбрал в ящичке «Гринфилд» и подождал, пока аппарат, ворча и хрипя, нацедил мне в стаканчик горячую воду.

Взял стаканчик и подошёл к кассе.

– Привет, Аня.

Она вздрогнула. Руки, которые пробивали пачку «Парламента» для мужика в спецовке, зависли над сканером. Аня подняла голову, и я увидел, как расширились её зрачки – резко, как диафрагма фотоаппарата. Секунду она смотрела на меня пустым и непонимающим взглядом. Потом где‑то за скулами что‑то щёлкнуло, и лицо преобразилось.

– Ой… здравствуйте! – голос дрогнул на последнем слоге, но в нём не было прежнего свинца. – Вы же тот… тот таксист?

– Он самый, – я поднял стаканчик, салютуя. – Чай будешь? Правда, он из пакетика, но выбирать не приходится.

Она коротко, удивлённо рассмеялась. Интерфейс отозвался россыпью тёплых золотистых точек – мелких и дрожащих, как огоньки на ёлочной гирлянде.

Мы сели за пластиковый столик у панорамного окна. Столешница была залита синеватым неоном от вывески, и этот свет делал всё вокруг похожим на декорацию к фильму о полуночниках. За стеклом ветер гонял по пустому асфальту заправки обрывок полиэтиленового пакета. Он то взлетал, то падал, то снова поднимался, и в этом дурацком танце мне виделось что‑то упрямое.

Аня обхватила свой стаканчик обеими руками. Пальцы у неё были тонкие, без маникюра, с коротко остриженными ногтями. Она говорила быстро и сбивчиво, перескакивая между мыслями, как будто боялась, что кто‑то сейчас нажмёт кнопку и отключит ей звук. Поправляла рукав форменной куртки, теребила пластиковую крышку стаканчика, хрустела ею, отпускала и хрустела снова. Ребёнок, которому после долгого молчания разрешили говорить.

– После того разговора… ну, когда вы дали мне ту салфетку… Я два дня ходила как контуженная, – она усмехнулась, но усмешка вышла слегка нервной. – Доставала её из кармана по десять раз за смену, перечитывала ваш почерк. Слова еле разобрала, кстати, вы ужасно пишете.

– Знаю, – я кивнул. – Врачебный почерк. Только без диплома.

– Я стояла за этой кассой и думала: как? Как незнакомый мужик, которого я видела три минуты, может знать про мою жизнь больше, чем я сама? Как он может написать на грязной салфетке то, что моя мама не могла мне сказать за два года?

Она замолчала, прикусив нижнюю губу и уставилась в свой стаканчик. По интерфейсу протянулся тонкий, почти невесомый шлейф – не грусть и не боль, а скорее удивление человека, который оглядывается на пройденный обрыв и только сейчас понимает, как близко стоял к краю.

– Через пару дней, когда смена кончилась, – Аня подняла на меня глаза, – я знала, что он ждёт. В комнате хостела. С этим его лицом, когда он молчит, а ты всё равно чувствуешь себя виноватой. Просто за то, что дышишь как‑то не так. И я подумала: ладно. Окей. Хватит.

Она выпрямилась, и в движении мелькнула жёсткость.

– Я села в автобус до Балашихи. К Свете, школьная подруга. Мы три года не разговаривали – ну, знаете, жизнь. Она открыла дверь, посмотрела на меня и просто сказала: «Заходи». Без вопросов. Поставила чайник, кинула мне подушку на диван. И всё.