Ардан шел рядом и, кажется, старательно скрывал улыбку.

— Они всегда такие?

— Обычно хуже.

— Они тебя любят.

Я сделала вид, что очень внимательно смотрю под ноги.

— Они любят таверну, булочки, хаос и возможность комментировать чужие недостатки.

— И тебя, Велория.

Слишком мягко сказал.

Слишком уверенно.

Я сжала пальцы на складках плаща, потому что в груди опять появилось то самое опасное чувство, которое совершенно не вписывалось в мой план выживания. Меня в этом мире еще никто не должен был любить. Я сама едва успела привыкнуть к тому, что существую здесь, в чужом теле, с чужим именем, с таверной, которая почему-то отзывается на мои шаги, и с драконом, который видит слишком много.

— Любовь фамильяров выражается в том, что они воруют мои булочки и орут под дверью, если я пытаюсь подумать в тишине, — сказала я. — Весьма специфическая нежность.

— Другвя у тебя, кажется, и не прижилась бы.

Я повернула голову.

— Ты уже делаешь выводы о том, какая нежность мне нужна?

Он посмотрел на меня так, что холодный утренний воздух внезапно показался теплым.

— Пока наблюдаю.

— Твое наблюдение становится все более личным.

— А ты против?

Ответить быстро не получилось.

Что было досадно, потому что обычно язык спасал меня быстрее, чем разум успевал понять, куда я лезу. Но рядом с Арданом начали появляться паузы, в которых пряталось слишком много. Его шаги рядом. Тепло плеча. Голос. Взгляд, скользящий не по фигуре, а по лицу, словно он пытался прочитать меня, а не просто оценить.

— Я против того, чтобы меня изучали как нарушение в отчете, — сказала я наконец.

— Тогда буду изучать как женщину.

Вот именно за такие фразы драконов, наверное, и следовало запрещать на уровне законодательства.

Я остановилась.

Он тоже.

На дороге было пусто, только впереди виднелся дом Брайса с высоким забором и железными воротами. Фамильяры сделали над нами круг и зависли, явно ожидая продолжения.

— Ардан, — произнесла я очень спокойно, что всегда означало угрозу. — Если ты считаешь, что после пары комплиментов, оплаченной комнаты и одного совместного противостояния ростовщику я начну таять, как масло на сковороде, тебе лучше срочно пересмотреть свою самооценку.

Он подошел на шаг ближе.

— Я видел, как ты вчера не отступила перед Брайсом. Видел, как ты держишься за таверну, хотя могла бы сбежать. Видел, как ты улыбаешься, когда хочешь ударить, и язвишь, когда тебе страшно. Я не думаю, что ты умеешь таять от комплиментов.

— Тогда что ты делаешь?

— Проверяю, можешь ли ты позволить себе хотеть чего-то, кроме выживания.

Мне стало нечем дышать.

На мгновение мир сузился до его глаз, слишком внимательных, слишком золотых, слишком опасных. Мне захотелось ответить резко, уколоть, отшутиться, вырвать эту странную близость с корнем и сделать вид, что ничего не произошло. Но слова застряли в горле.

Потому что он попал.

И потому что я действительно не знала, могу ли позволить себе хотеть.

Дом. Безопасность. Таверну, которая станет моей по-настоящему. Фамильяров, которые будут шуметь на балках. Марту с ее доброй усталой улыбкой. И мужчину рядом, который не пытается отнять у меня власть над собственной жизнью, а просто стоит плечом к плечу.

— Сначала выживу, — сказала я тихо. — Потом посмотрим.

Ардан кивнул.

Не давил.

Не улыбался.

Просто принял ответ так, будто он был честным, а честность для него значила больше, чем победа в споре.

— Тогда пойдем за твоей таверной.

“Твоей”.

Не “спорной”, не “проверяемой”, не “заложенной”.

Моей.

Этого хватило, чтобы я снова пошла вперед.

Брайс встретил нас в своем кабинете, где все было рассчитано на то, чтобы посетитель сразу чувствовал себя бедным, виноватым и лишним. Тяжелый стол из темного дерева, шкафы с бумагами, дорогой ковер, две статуэтки драконов, явно купленные человеком, который никогда не видел настоящего дракона близко и живым.

Ардан посмотрел на статуэтки с выражением сдержанного оскорбления.

— Не нравится искусство? — тихо спросила я.

— У этой твари шея как у больной курицы.

— Может, это редкая порода.

— Тогда ее следовало пожалеть и не увековечивать.

Я едва не рассмеялась, но Брайс вошел в кабинет, и веселье стало неуместным.

Ростовщик принес документы.

Вернее, он принес тщательно подготовленную ложь, перевязанную лентой.

Ардан читал долго. Слишком долго для моих нервов. Я стояла у окна, фамильяры сидели на карнизе с видом стражей закона и морали, Брайс изображал уверенность, а я наблюдала за его левым глазом, который действительно начал подергиваться примерно на третьей странице.

— Интересно, — сказал Ардан наконец.

— Документы безупречны, — поспешил Брайс.

— Безупречные документы обычно не пахнут свежими чернилами на подписи трехлетней давности.

Брайс побелел.

Никс радостно зашептал:

— Глаз дернулся! Глаз дернулся!

— Записываем: ложь средней тяжести с примесью паники, — деловито добавил Нокс.

Ардан перевернул лист.

— Печать нотариуса настоящая, но поставлена поверх уже измененного текста. Земля под таверной не могла быть заложена без согласия хранителя, а согласия здесь нет. Более того, подпись Велории Вейн на второй странице не совпадает с подписью в долговой книге.

Брайс ударил ладонью по столу.

— Это клевета!

Я наклонилась к нему.

— Нет, Брайс, это утро становится все приятнее.

— Ты думаешь, что дракон будет защищать тебя вечно? — прошипел он. — Когда он уедет, ты останешься одна.

Раньше, возможно, такая фраза заставила бы прежнюю Велорию побледнеть. Может быть, она действительно боялась одиночества, долгов, чужого давления и мужчин, которые привыкли покупать все, до чего дотянутся. Я же посмотрела на Брайса и вдруг поняла, что меня трясет не от страха.

От злости.

— Послушай внимательно, — сказала я. — Я не одна, потому что рядом со мной сейчас стоит Ардан. Я не одна, потому что в моей таверне есть Марта, Лисса, Тимо, даже Рубен, хотя он и совершает преступления против соли. Я не одна, потому что у меня есть два шумных фамильяра, которые готовы выдрать тебе левый глаз просто из научного интереса.

— Мы готовы! — радостно подтвердил Никс.

— Мы даже правый обсудим по скидке! — добавил Нокс.

Я не отвела взгляда от Брайса.

— Но главное, я не одна, потому что у меня есть я. И если ты еще раз попытаешься отнять мой дом, я превращу твою жизнь в такой список расходов, что ты сам попросишься в долговую яму отдохнуть.

Ардан молчал.

Но я чувствовала его взгляд.

И мне почему-то казалось, что он сейчас не просто наблюдает. Он запоминает.

Через полчаса мы вышли из дома Брайса с копиями документов, официальным предписанием о приостановке передачи имущества и обещанием Ардана направить бумаги в канцелярию. Ростовщик остался в своем дорогом кабинете, выглядя так, будто его любимый сейф внезапно научился кусаться.

На улице я наконец выдохнула.

— Ты была великолепна, — сказал Ардан.

Я замерла, затем медленно повернулась к нему.

— Опасная фраза.

— Почему?

— Потому что мне понравилось.

Он улыбнулся одними глазами.

— Я заметил.

— Ты слишком много замечаешь.

— С тобой иначе невозможно.

Никс и Нокс впереди начали изображать страшные заговорщицкие взгляды, хотя делали это так явно, что заметил бы даже слепой.

— Они сейчас начнут пищать про любовь, — предупредила я.

— Мы не пищим, мы комментируем сюжетное развитие! — возмутился Нокс.

— Между вами искры, хозяйка! — добавил Никс. — Если поднести сухую солому, можно отопить зал!

— Вот именно поэтому фамильяров не приглашают на романтические прогулки, — сказала я.