Утром в СИЗО за мной и ещё четырьмя каторжниками, тоже подписавшими контракт, включая Мешка, приехал вербовщик в сопровождении армейского витязя. Не церемонясь, «забили» нас в кандалы, выволокли во двор СИЗО и буквально затолкали в ожидающий нас военный микроавтобус.

Через полчаса мы были уже в военкомате — в большом зале без мебели, где, кроме нас пятерых, было ещё несколько десятков кандальников. Все вели себя подозрительно тихо, никто даже не говорил.

Пошарив глазами по залу, я почти сразу нашёл небольшую лужу крови на полу и брызги её же на стене. «Ага, похоже, акт устрашения уже был проведён», — подумал я.

Возле двери обнаружился витязь с погонами старшего лейтенанта, который и устрашал каторжников; брызги крови на его ботинках на это явно намекали.

Не успел я заскучать, как в зал буквально ворвался полковник.

— Вы все — мрази и ублюдки, не стоящие даже грязи! — с места в карьер начал свою речь полковник. — Даже не надейтесь, что у вас получится отсидеться за спинами нормальных солдат. Вы, суки, всегда будете на передовой, пока не передохнете все до единого!

Уголовники заволновались. Тем временем бешенный полковник продолжил:

— Через два часа эшелоном выдвигаетесь в сторону фронта. — Окинув каторжников яростным взглядом, он добавил: — Во время пути вас будут сопровождать витязи, имеющие право карать смертью за каждый ваш проступок! Счастливо вам сдохнуть, мрази!

Напутствовав нас, военный одарил ещё одним ненавидящим взглядом и стремительно покинул зал.

— Ебанько какой‑то, — пробормотал Мешок. По какой‑то причине этот громила всегда старался держаться рядом со мной.

Дальше было быстрое дооформление каких‑то документов (естественно, на руки мы ничего не получили) и выдача обмундирования. Хорошо хоть перед самой раздачей витязь лично обошёл всех и снял кандалы, не забыв напомнить, что оторвёт голову любому, кто вздумает умничать.

Никаких примерок или хотя бы вопросов о размерах не было: просто в какой‑то момент несколько солдат внесли тюки с формой, а витязь дал пять минут на переодевание.

Выбрав наугад первый попавшийся тюк и конечно же, не угадал: форма была на гиганта.

— Мешок! У тебя что?

Ему достался комплект на пять размеров меньше, чем нужно. Пришлось меняться, хотя форма была всё равно оказалась великовата мне на пару размеров.

— Больше — не меньше, — утешил я себя старой армейской мудростью.

Быстро переодевшись, я стал ждать остальных.

— В колонну по двое! — рявкнул старший лейтенант и тут же тычком в спину придал ускорение замешкавшемуся каторжнику.

Пара сержантов, помогавших с выдачей формы, активно стали нас загонять в строй, не стесняясь раздавать заботычины. Через минуту все были построены.

— Сержант, веди.

— Шагом марш!

Пока мы недружной толпой нехотя плелись на выход, каторжник, шедший впереди, шипел сквозь зубы, что-то матерное. Прислушавшись, понял, что кандальник всячески склоняет военных за кражу подъёмных. По контракту нам были обязаны выдать банковские карты с подъёмными в размере трёхсот тысяч рублей и, кстати, сухпай на три дня.

«Меняются миры, форма правления, а проблемы в армии везде одни!» — мысленно усмехнулся я.

На этот раз нас грузили в самые обычные автобусы. Я даже подумал, что какой‑нибудь идиот попытается сбежать, тем более мы сейчас были без цепей и под охраной всего пяти человек; правда, двое из них были витязями. Но, похоже, дураки закончились ещё в зале военкомата.

В поезд мы грузились под надзором роты автоматчиков и ещё двух десятков военных витязей. Конечно, столь мощный контингент выделили вовсе не для нашей охраны: просто кроме нас на фронт ехали и профессиональные военные.

Как опытный путешественник, я сразу занял себе полку поближе к титану с кипятком, но не слишком близко. Закинув на багажную полку баул с вещами, я завалился на «шконку» и, закрыв глаза, погрузился в медитацию.

Постельного белья нам не полагалось, как, впрочем, обеда и ужина.

— Жрать охота! — ворчливый голос Мешка вывел меня из затянувшейся медитации.

— Иван, может, я пойду пошукаю по вагону? Глядишь, какой терпила поделится хрючевом.

Два зека на верхних полках опасливо косились на Мешка и помалкивали.

— Идиот! — немного раздражённо проворчал я. — У кого ты заберёшь? Здесь только наш брат — каторжанин с голым хуем — и вояки‑витязи, а эти тебя через жопу наизнанку вывернут.

Сняв с полки свой вещь‑мешок, сделал вид, что достал из него четыре банки тушёнки, но на самом деле добыл её из обменного пространства Девяносто девятого.

— Ешьте!

Мешок ловко поймал брошенную банку; пара сидельцев тоже от него не отстала. Ложек у каторжан не нашлось, а своей делиться я не собирался, так что единственный из всех ел по‑человечески. На запах тушёнки потянулись самые голодные.

— Слышь, братан, хавчиком не поделишься⁈ А то не по‑людски как‑то — в одно рыло питонить, — обратился ко мне длинный и худой, словно оглобля, зэк с наглой ухмылкой.

— Мешок, — произнёс я вполголоса.

Громила встал и молча съездил в ухо худому, от чего тот выпал в проход.

«Ну просто пиздец! И когда это я успел стать лидером банды? Эдак я и правда стану иваном. Неплохая карьера для наследника княжеского рода!»

Самое удивительное: моё лидерство, к которому я, кстати, не стремился, признали даже авторитеты, ехавшие с нами в одном вагоне. Правда, загадка моего неожиданного взлёта в иерархии уголовников продержалась недолго: как оказалось, здесь сыграла совокупность нескольких факторов.

Первый: я «порезал сук» на пресс‑хате — дело, как ни крути, «богоугодное». Второе: я — витязь, что в среде каторжан тоже многого стоило. И третье, как ни странно, — моё аристократическое происхождение.

Немного позже я узнал, что почти все крупные и успешные банды и преступные организации в Российской империи так или иначе «крышевали» дворяне. Поэтому нет ничего удивительного в том, что каторжане решили, будто я решил набрать себе людей для грязных делишек.

Ещё один плюсик в мою репутацию добавило поведение витязей охраны: они все как один делали вид, что меня не существует. Конечно же, не просто так: уверен, с их начальником переговорил Артамонов, занеся ему пухлый конверт и не озвученную угрозу.

Естественно, пришлось поговорить и со своим новоявленным дедом — князем Курбским. Благо телефон у меня даже никто не пытался отнять. Князь был очень недоволен моим решением пойти на войну и даже пытался мне высказать своё недовольство. Но в ответ я упрекнул его в невыполненных обещаниях и сказал, что больше не верю ему. Он‑то обещал, что мне вообще сидеть не придётся, а в итоге — семь лет на Сахалине. И вообще, лучше уж я сам буду определять свою судьбу.

Князь смирился, тем более что что‑то менять было уже поздно. Покинуть императорскую армию, не отслужив контракт, можно было, только став инвалидом или ногами вперёд под номер двести. Под конец разговора дед пообещал пристроить меня куда‑нибудь в штаб и отключился. Помня, кто присматривает за мной, я был уверен, что ничего у князя не получится.

Таким отношением к своей персоне со стороны охраны я, конечно же, пользовался со всей доступной мне наглостью.

В какой‑то момент я даже стал отправлять Мешка к охране ставить телефон на зарядку, и, кроме нескольких угрюмых взглядов от витязей, сомнлц, больше ничего не случилось.

Четверо суток спустя мы прибыли в Одессу, где после прохождения месячного обучения в специальном тренировочном лагере должны будем отправиться на фронт. Который, кстати, на текущий момент замер где‑то на границе Молдавии и Венгрии.

За эти дни я «поднял» себе три личных уровня и раскачал «Медитацию» до шестнадцатого уровня.

Кстати, несмотря на двадцать шестой уровень, я по‑прежнему не входил в топ‑10 самых раскачанных игроков. Там уже имелись уникумы, перевалившие за сороковой, а чемпион — никому не известный игрок под номером «Тридцать» — имел пятьдесят первый уровень. Кстати, это один из немногих игроков, который вообще ни с кем не общался и не состоял ни в одной фракции.