Монеты уже грели карман, поэтому стражник согласно кивнул и снял со стены железную вилку с насадкой. Положив ее на миску с углями, плеснул лампадного масла. Пламя по краям стало синим.

Девочка всхлипнула, не в силах отвести от него испуганных глаз. Когда железо покраснело, она забилась, как рыбка, хватая ртом воздух.

– Постой, – остановил надзиратель. – Тут такое дело… Здесь мастер Серых. Пусть снимет боль. Закон разрешает.

В комнату вошел мужчина в коричневой рясе – простой, но чистой. От нее тянуло ароматом полыни и запахом дыма ритуальных обрядов.

Увидев его, надзиратель выпрямился, писец отложил кисть, а стражник спрятал ухмылку. Все трое поклонились, как делают это, встретив монахов. Но тот не ответил даже кивком.

Остановившись перед Цай Ань, он пристально взглянул на нее. Не как на воровку или ребенка, а оценивающе, как ювелир.

Взгляд задержался на глазах девочки, на линии скул, на подбородке, словно сравнивал черты не с бумагой, а с памятью. Лишь после этого старик опустился на колени и достал тонкую костяную иглу и пузырек, от которого пахло лекарством и травами.

– Боль, как река, – шепнул ей, коснувшись плеча, где пальцы стражника оставили красный след. – Она пуста по природе, смотри сквозь нее. Хватку ослабишь – мимо пройдет.

Рука монаха была холодная и сухая, точно пергамент. Цай Ань зажмурилась, когда почувствовала серии неожиданно быстрых, едва ощутимых уколов. К плечу будто пришивали заплатку, стеля слой второй, невидимой кожи. Было не больно, а скорее щекотно, но она решила всё равно не смотреть, слушая низкий горловой звук его мантр.

Цай Ань казалось, что от этого пения она вывалилась в какое-то особое место, где ничто не могло ей уже навредить, и теперь смотрела оттуда. Надзиратель следил не за ней, а за неуловимо быстрой иголкой в руке. Писец старательно делал вид, что занят чтением свитка. Стражник кашлянул и отвел глаза, словно ему стало стыдно за всех.

Вскоре на покрасневшей, масляной коже проступил сложный узор, напоминавший переплетение ветвей и иероглифов. Как только шаман перестал петь и встал, эти линии стали прозрачными.

– Держи ее крепче, – приказал надзиратель.

К этому времени железо над углями раскалилось почти до вишневого. Стражник вставил в зубы девочки бамбуковый кляп и зафиксировал жестко плечо. Она вздрогнула, замычала, но не смогла выдернуть руку.

Монах не отошел, а встал рядом, спокойно наблюдая за экзекуцией. Видимо, был совершенно уверен, что боли не будет или быстро уйдет.

Надзиратель вопросительно посмотрел на него, как ждал разрешения, и после кивка поднял с углей вилку с насадкой. От близкого жара узор на плечике снова стал темным, будто готовясь к их поединку.

Раздалось шипение. Бамбук в зубах затрещал. На миг боль обдала плотной волной, но ушла глубже, не застревая, по заранее сшитым дорожкам. Став незримым щитом, узор впитал ее и запер в себе, как закрыв на засов.

Цай Ань шумно дышала, считая до пяти и обратно, как учил дядюшка Юй. Уже на «три» раскаленное железо отлипло, но кожа под ним стала розово-черной. Крест уродовал плечо, но не болел, как и сказали.

Монах наклонился к нему, оценивая результаты работы. Лицо не отразило и тени сочувствия. Скорее, удовлетворение мелькнуло, как тень. Так смотрят на вещь, где оставили метку, присвоив тем самым себе.

У самого порога он остановился и, не оборачиваясь, тихо сказал уже ей:

– Пузырек оставил, мазать три дня. Если начнет жечь без причины – будь осторожна, беда уже рядом. Знак направит тебя, когда будет нужно.

Когда дверь закрылась, стражник отпустил девочку и задумчиво почесал щеку, оставив темную полосу сажи. Надзиратель вытер со лба пот и вздохнул с облегчением:

– Вот и всё.

– Святой человек доносы не пишет. Дело закрыто. – Писец поставил печать в книге и щелкнул ногтем по уголку листа.

– А тебя чтобы у нас больше не видел, – добавил надзиратель, глядя на девочку. – Береги, золотце, носик.

Ее плечо перевязали бинтом и вывели за порог, где ждал дядюшка Юй. Укрыв плащом, он взял девочку на руки и понес к Лисьей улице.

Фонари курились желтым дымком и, глядя на них, Цай Ань незаметно уснула. И открыла глаза, когда ключ с щелчком повернулся в замке.

Тот же негромкий звук она услышала сквозь сон и сейчас. Прошло десять лет, а кошмар, в котором клеймили, еще терзал по ночам. Но сегодня к нему примешалось и свежее: многоголосый шепот, ледяные касания, а за ними – визг, чавканье и голос из тьмы: «Меня зовут Мин».

Цай Ань понимала, что с ней не играли. Бесплотным от нее нужно было что-то свое, но лезли туда, где ищут не душу. Или они знают много больше мужчин. Еще бы чуть-чуть… если б не тот самый Мин… Да что это за дух вообще?

До этого дня она не взывала к потустороннему миру. Не наводила порчу, не гадала на счастье, не рисовала на полу мандалу богатства, как легкомысленные девушки с Лисьей. Только прямое и честное воровство без всякого рода порочных услуг. Так чего же духи привязались именно к ней?

После кончины дядюшки Юй мастерская всё еще пахла угольной пылью. Ночь сочилась туманом в оконце, как «щупальца блуда» тогда под одежду.

Вновь вспомнив о них, Цай Ань поежилась. Воздух вокруг словно лип к ее коже. И вдруг услышала, как в замочной скважине щелкнуло. Кто-то пытался подобрать к двери ключ.

Значит, не сон!

Она рывком села в постели и замерла, подтянув колени к груди. Снаружи, не справившись с замком, отошли. Там голоса – мужские, приглушенные и, к счастью, людские.

Или к несчастью? Пока непонятно.

Цай Ань скользнула с тюфяка на каменный пол и взяла кочергу. Подкравшись к двери, прислушалась.

– …старик точно помер?

– Уж как год. Племянница вроде его здесь живет, сирота.

– И где же она?

– Шляется где-то, откуда мне знать… А вам зачем?

– Проверка реестров. Вывеска есть, а хозяина нет. Дом Бай имеет право на осмотр мастерской.

От страха спазм сдавил горло, и Цай Ань отшатнулась от двери. Это только предлог! После указа новых властей жить с подобным клеймом в Фэнсуе нельзя. За нарушение – порка и каторга. Проверят плечо и найдут!

Мысли метались, цепляясь одна за другую. Первой была про злосчастное зеркальце, с которого и началось это всё. Выходит, старуха заметила. Или кто-то таки увидел и донес про клеймо.

Цай Ань машинально потерла рубцы, оставшиеся после попыток его сжечь или срезать. Плечо чувствительней, чем место, на которое не стоит искать приключений. Проблемы предсказывает лучше, чем ревматизм старика – летний дождь. И начало жечь с утра. Поэтому и хотела выйти за город на несколько дней.

Теперь в дверь стучали – громко, настойчиво. Чувствовалось, что просто так не уйдут.

Цай Ань нервно оглядела мастерскую, которая внезапно превратилась в ловушку. За дверями ждут, на окошке – решетка. За верстаком есть черный ход в канаву, но его вряд ли сдвинуть. А если начнет, то сразу услышат.

Но о ней уже, видимо, знали. В дверь сильно ударили, давая понять, что церемониться больше не будут.

Цай Ань не колебалась и, метнувшись к тюфяку, выхватила из-под него завернутое в тряпицу зеркальце. Выбросить его тогда не решилась, но брать в руки боязно даже сейчас.

«Зови, если вновь будет страшно».

Значит, как раз подходящий момент!

Держа зеркальце, как ядовитую тварь, двумя пальцами, Цай Ань подняла руку, чтобы поймать лунный свет. В отражении появилось искаженное страхом лицо.

Узнать в нем себя получилось не сразу. Под глазами залегли синеватые тени, а иссиня-черные пряди растрепались и спутались после тяжелого сна. Жуть и кошмары не делали краше, но черты лица почти еще детские, несмотря на восемнадцать неправедно прожитых лет. Жаль, нельзя спрятать грудь.

В дверь снова ударили.

– Эй, сирота! Открывай! Мы знаем, что там!

Цай Ань вздрогнула и нервно потерла зеркальце пальцами. Говорят, йогины так вызывают своих гневных идамов. Сейчас очень хотелось, чтобы Мин был как раз из таких. Если справился с похотливыми духами, то разгонит и незваных гостей.