Она приложила два пальца к горлу, встав так, чтобы его тень легла между фонарями мостом. Набрав воздуха в грудь, позвала двуголосьем, и люди невольно попятились, услышав его. Лягушки как захлебнулись и смолкли, сбив снова счет.

Поверхность воды дрогнула, показав голову, плечи, раскинутые в стороны тонкие руки, проступающие, как чернила сквозь ткань. Он вышел к мосткам, но остановился перед золой и будто всё еще слушал кваканье, которое не мог досчитать.

А-Хуа вдруг шагнула вперед, прежде чем ее удержали. Детские башмачки выскользнули из бледных рук и упали на доски.

– Ц-ц… Цзы-ню? – выдохнула она, словно имя рвалось из нее очень давно и только сейчас нашло щель.

По воде пошла рябь, а нижний фонарь вдруг мигнул, и пламя в нем стало синим.

– Не зови! – остановила Цай Ань. – Оставь подношение!

Услышав ее, А-Хуа зажала рот ладонями, загоняя крик внутрь. Она видела сына, как помнила, а не как его изменила вода.

Женщина опустилась на колени. Пальцы не слушались, зубы стучали. Белая тряпица выпала из рук и намокла, но ее быстро подняли и положили под верхний фонарь.

– Рис… – напомнила тихо Цай Ань.

А-Хуа половину рассыпала, потому что дрожала, хватило и этого. Мальчик поднял голову. Лица почти не было – пустые провалы глазниц и приоткрытый рот, словно собирался о чем-то сказать. Но даже на этом страшном лице оставалось еще что-то детское: растерянность и непонимание, где он сейчас.

Видя его, А-Хуа не застонала, а скорее завыла. Голос почти потеряла, зовя на берегу сына все эти дни. Она протянула к нему руки и сразу отдернула, вспомнив запрет.

– Иди там, где сухо, – зашептала она, как в горячке. – Не ко мне… дальше. Туда, где не холодно. Слышишь? Иди, сыночек… иди.

Староста отвернулся, вытирая глаза рукавом. Его жена беззвучно плакала, прикрыв рот ладонью.

Мальчик качнулся вперед, будто ветер подтолкнул его между лопаток. Из пруда за ним потянулись щупальца из тины и водорослей, как не желая его отпускать. Но что-то мелькнуло, и кто-то невидимый чиркнул по воде бороздой, отсекая ребенка.

Цай Ань тихо ахнула и посмотрела на свою тень. «Не я» – ответил Мин на ее вопросительный взгляд.

Пошатываясь, мальчик шел по дорожке золы, а мать вновь тянула руки к нему, порываясь обнять.

– Стой! – крикнула тут же Цай Ань. – Если любишь его – отпусти!

А-Хуа согнулась пополам, прижимая ладонь к животу, словно ударили там, где носила ребенка.

– Я отпускаю! – выкрикнула она в темноту, равнодушно взирающую на ее муки. – Слышишь? Отпускаю! Только не стой больше в холоде… не стой там один…

– Теперь, – прошептал Мин. – Мягко.

Цай Ань подняла пальцы к шее. Вдох. Двойной щелчок. Шепот наружу, гул внутрь.

– И-ди… даль-ше…

Слова легли на тишину ровно, как гладкий камешек. Мальчик сделал еще шаг, и вода будто выдохнула, освободив душу. Пламя верхнего фонаря потеплело и стало белее. Этот свет уже не резал, а звал. Нижний, наоборот, потемнел, как пропуская мимо себя чью-то тень.

Поднявшийся ветерок шевельнул верхушки деревьев, и тело мальчика упало, как кукла, над которой отрезали державшие нити. Лягушки в камышах вновь начали счет. Ровно. Без сбоев.

А-Хуа опустилась на колени перед своим мертвым ребенком, и теперь только качалась, прижимая к груди его башмачки.

Цай Ань смотрела на нее и молчала. Сказать больше нечего. Иногда узлы развязываются не руками, не словом, а тем, что сердце позволяет мертвым уйти.

– Довольно, – сказал Мин. – Вот теперь всё. А сейчас…

Он запнулся. Пауза затянулась, и Цай Ань с беспокойством на него посмотрела. Забыла что-то еще?

– Мы… – Мин словно перебирал в темноте узлы, не найдя нужный – …перенесли соль к входу, верно? И… ступеньку для света… сделали?

Цай Ань понимала, чем пришлось заплатить. А уходя с берега, заметила в золе позвонок мелкой рыбки – белый и сухой, как слово без гласных. Подобрав, положила его в мешок рядом с зеркальцем – на память о том, что сделали здесь.

За спиной снова запели лягушки, как закрывая брешь тишины. Боли в ней меньше не стало, но всё вернулось в свой ритм, стоило поправить здесь свет и показать путь.

Когда Цай Ань спала, Мин тоже грезил, но сном это не было. Тень оседала глубже, уходя к черному озеру, где стихал внешний шум и не терзал голод. Ни звука, ни ветра. Зеркало воды отражало лишь тьму, отнимая у пустоты немного пространства.

Мин расслаблялся и смотрел в глубины, хранившие тайну его прежней жизни. Ее осколки понемногу всплывали из них, позволяя надеяться, что рано или поздно мозаика сложится и вернет его память. Иногда озеро возвращало не прошлое, а словно перескочив настоящее, показывало что-то на день вперед. Уже не воспоминания, а будто трещина в чаше, где видно то, чего еще нет.

В эту ночь вода показала арку у въезда на рынок. Каменный карп на фронтоне – безглазый и равнодушный к тем, кто проходит под ним. Старый знак, почти съеденный временем, и поверх – свежая, наглая печать дома Бай.

При виде нее Мин ощутил глухое раздражение, будто толкнули, задев за больное. Но отвлекло тут же другое: миска соли, режущий свет лампы – плоский, как нож. А еще колокольчик, сперва дрогнувший робко, а потом истерично поднявший на ноги всех.

Там же Мин увидел Цай Ань. Не всю, а частями: заломленная за спину рука, прядь волос, прилипшая к мокрой щеке, открытый в беззвучном крике рот. И будто незримая, натянутая до предела струна задрожала перед тем, как оглушительно лопнуть, погрузив в черноту.

В этот момент Мин отшатнулся, и вода пошла рябью, не показав ему больше. Но и так было ясно: там всё кончится плохо. А как будет здесь?

Если рассказать Цай Ань, она рассмеется. У нее-то память не течет, как сквозь пальцы вода. Он же путается, забывается, но при этом прозревает то, что их ждет?

Мин не поверил бы даже себе. А если и правда, то можно ли изменить то, что дали ему подсмотреть? И не сделает ли тогда еще хуже, сопротивляясь воле небес?

Ни один из героев преданий не смог изменить нить судьбы после визите к гадалке. Так стоит ли дразнить провидение? Оно уже знает ответ.

Возвращался Мин осторожно, как нащупывая путь в темноте. Утро не предвещало беды, встретив обычным: ароматом еды, шорохом ветра и воркованием птиц за окном. Цай Ань не спала и сидела в постели, подтянув колено к груди. Взгляд еще сонный, но раздраженный, как все последние дни.

Цай Ань можно понять. После Сяо-Шуй найти ночлег в деревнях стало несложно – слухи уже поползли. Она умела лишь чинить мелкое и воровать, а от нее ждали другого: отыскать скотину, что сгинула в поле, навести порчу, вызвать дождь или найти жениха. И что хуже – называли ее «Лин Сюэ», приписывая мистические силы и действия, то ужасавшие, то восхищавшие жадных до чуда крестьян.

Это имя пристало, как репейник к подолу. Чужая слава спасала от голода, но легла тяжким бременем. Цай Ань злилась, отказывала в помощи и всё отрицала, что лишь укрепляло веру людей. Крыша над головой и еда были всегда – они опасались ее разозлить. В округе, похоже, и впрямь бродила какая-то ведьма, и все принимали теперь за нее.

Встав, Цай Ань потерла плечо и поморщилась. Сак-янт, видимо, ныл – плохой знак. Ему верила больше.

– Не начинай, – хрипло сказала она, опередив реплику Мина.

И так каждое утро. Он уговаривал уйти в соседний уезд, куда молва еще не добралась. А лучше вообще из страны – как можно дальше от «Лин Сюэ». Будет обидно, если казнят лишь за громкое имя.

– Тебе дадут деньги – просто спроси. Всего один раз! – повторил Мин то, что предлагал ей всё время. Караванщик бесплатно с собой не возьмет.

– Я работаю не языком, а руками! – возмутилась Цай Ань, не считая воровство чем-то порочным. – В Ши-Юй же идем.

Именно этого Мин и боялся. Сегодня там рыночный день. Если предупредить, скажет – «придумал», зная, как не любит ее ремесло. Чистка карманов для Цай Ань, как искусство, а вот обман и мошенников терпеть не могла.