Словно услышав эту последнюю мысль, зеркальце, наконец, отозвалось. Его поверхность пошла рябью, став дырой в мир серых туманов и неясных теней.

«Юдоль извечного голода и беспросветной тоски» – беззвучно поправил будто кто-то в уме.

– Мин? – прошептала Цай Ань, опасаясь разбудить кого-то еще.

Сколько их там может быть в зеркальце? Хватит одного, но большого. Беспорядочные связи с нечистью до добра не доводят. И мало ли что попросят взамен! Они, похоже, там озабочены все…

Втайне Цай Ань надеялась на красавца-идама с горящим взглядом и длинными, развевающимися на ветру волосами. Неясный сгусток мрака, примерно с кошку размером, быть легендой из городского фольклора не мог.

– Да-да, я уже здесь! – представилась клякса, прячась в тени от лунного света.

– Мин? – недоверчиво повторила Цай Ань и посмотрела на зеркальце.

Какая малютка! Сдать, обменяв на другого, уже вряд ли выйдет.

– Конечно! Только быстрее! – поторопило пятно.

– Ммм… а там есть кто-то еще? – подняла она бровь.

– Они же тебе не понравились. Мне что, их позвать? – спросило с угрозой оно.

– Нет! Прости, – мотнула Цай Ань головой. – А как быстрее? Что надо сделать?

– Как?! Ты человек. Должна знать! – возмутился Мин. Разочарованный взгляд его, похоже, расстроил.

– Откуда? Я не держатель печати! – воскликнула Цай Ань, опасливо покосившись на дверь. Едва ли выстоит долго. – Ты ко мне первый полез!

– Кажется, нам нужен контракт.

– Ну так дай его.

– У меня нет! Придумай сама! – в голосе звенела уже неприкрытая паника. Но даже сейчас он был жутковато пустым.

В щель косяка сунули кончик клинка, и дверь затрещала, уже поддаваясь.

– Так… сейчас… – Цай Ань подняла руку, собираясь с мыслями.

Одна из них говорила, что как-то странно успокаивать духа. Но другого не дали, и выбора нет. Как и кисти, бумаги, черных свечей. Что у них там творится? Не мог всё с собой принести?

– Ну же! – взмолился он, прижимаясь к ногам, как собачонка.

– В устной форме пойдет? – засомневалась Цай Ань. В мифах героям хватало капельки крови и торжественной клятвы. Но в их двери при этом и не ломился никто.

– Думаю, да!

Подбежав к верстаку, Цай Ань нашла гвоздь и, не колеблясь, царапнула им по ладони. Тихо ойкнула и подбежала к стене. На миг показалось, что под ее пальцами кожа, а в них костяная игла.

Отбросив наваждение, девушка торопливо нацарапала столбик иероглифов:

«Я, Цай Ань, призываю духа-защитника. Его зовут Мин».

Когда кровь коснулась стены, плечо обожгло, будто опять приложили раскаленную сталь. Старый знак с ревностью встречал новый, неохотно признавая его.

Дверь содрогнулась, и в комнату полетели огрызки доски.

«Он служит мне».

На мгновение девушка задумалась, понимая, что этого мало. Настолько лаконичную форму не примут. В любом договоре надо обязательно прописывать цену, иначе могут не взять.

Еще удар. Брызнули щепки.

«За это я его буду кормить» – она неуверенно написала еще один столбик. Платить нечем, а еду найти проще, чем души, золото, девственниц или что там любят еще…

«Чтобы давать ему силу» – добавила строчку, не раскрывая, что имеет в виду.

«Силой» в ее понимании может быть многое. Если бы было время подумать, то подстраховалась бы от двусмысленностей разного рода, которые так любят обыгрывать демоны. Но этот вроде бы на них не похож. Сойдет пока так.

Вышло слишком малограмотно и просто, но было не до изысков. Под последним иероглифом Цай Ань поставила кровавый отпечаток большого пальца и отпрянула, ожидая эффект.

Дверь с оглушительным треском слетела с петель, впуская людей: синяя униформа патрульных, начищенные медные бляхи, в руках фонари.

В тот же миг зеркальце вспыхнуло холодным светом, а стена, на которой был начертан контракт, окрасилась ядовито-зеленым. Мина втянуло в тень Цай Ань, как в воронку. При этом он ощутил фантомную боль под ключицей, на миг вернувшую в момент его гибели. В нем торжество врага, холод клинка в теле и последний взгляд на…

На кого?

Этого Мин вспомнить не мог, но с предельной ясностью осознал ту унизительную беспомощность еще раз, что стало незаживающей раной в уме. Он потерял имя, но не врага. Память не отдала лица, но оставила ненависть.

Почувствовав, как на него наступил чей-то сапог, Мин попытался встать. Его силуэт стал объемным и поднялся, дрожа темным маревом.

Люди завопили и бросились из комнаты, толкая друг друга.

Цай Ань беззвучно шевелила губами, требуя каких-то немедленных действий, но сейчас Мин почему-то не слышал ее. Да и не понимал, на что в новой форме способен. Как таковой ее пока нет. Здесь действовали другие правила, законы и физика, которые только предстояло узнать. Но хорошо уже то, что никто не пытается его имя сожрать.

И пусть пока выглядит жалко, с первым заданием, видимо, справился: люди в страхе бежали, дав шанс уйти. А он… Он пока тень.

Отчаявшись дождаться помощи, Цай Ань спасала себя как могла. Схватив кочергу, использовала ее как рычаг, чтобы отодвинуть стеллаж от стены.

«Сыпьте соль! Лампу быстрее!» – подгоняли крик и топот снаружи.

Освободив наконец-то проход, Цай Ань обернулась. Мин растаял в тени, как сахар в воде.

Надпись на стене наверняка прочитают. После такого в городе оставаться нельзя – обвинят в колдовстве.

Когда-то дамба держала здесь воду, но река пересохла, оставив лишь пруд с камышом. Перед деревней торчал обугленный столб, на нем – доска: Сяо-Шуй. Знак дома Ло выцвел; похожие на два черепка иероглифы еле видны. Ветер полоскал ткань на веревке – когда-то флаг покровителя, сейчас – просто тряпье.

Цай Ань машинально отметила, что ее тень будто вздрогнула и потянулась к нему.

У покосившихся триумфальных ворот встретил сторож – морщинистый старик в стеганой куртке. Он подслеповато щурился, не столько всматриваясь, сколько слушая шаги в темноте.

Под навесом качался фонарь на рыбьем жире с закопченным стеклом, и Цай Ань остановилась в шаге от светового пятна. Мешок за спиной звенел пустотой, живот сводило от голода, а со двора пахло едой.

Старик скользнул взглядом по гостье, оценивая заштопанную куртку, стоптанные сапоги и задержался на лице. Он долго щурился, будто пытался увидеть, сколько бед гостья с собой принесет.

– Доброй ночи. Я хочу есть, – сказала она то, что он и так уже понял.

– Заплатишь? – засомневался сторож, не спуская глаз с ее рук. Знает, что люди спросят с него.

Цай Ань и сама понимала, что крайне подозрительно выглядит. Помогла бы улыбка, но на нее сил совсем нет. Гримаса насторожит еще больше. Пусть уж как есть.

– У вас калитка скрипит, и почти не светит фонарь. Давайте, я всё поправлю, – предложила она, показав пустые ладони – маленькие, но с длинными пальцами.

– Зачем? Мы привыкли, – хмыкнул старик, посмотрев на фонарь. Пламя в нем дергалось и будто рыдало, умоляя почистить фитиль.

– Свет кривой, тени путают шаг – плохо для всех. И задвижка… – Цай Ань показала взглядом на щель. – Железо село от влаги, вот и клинит-скрипит, зовет к себе духов.

Как подтверждая слова, фонарь плюнул дымом, и чад пошел с новой силой.

Неохотно кивнув, сторож снял его с крюка и осторожно протянул гостье. Лицо напряженное, словно ждал, что она схватит фонарь и со зловещим хохотом убежит в темноту, оставив без света. По ночам в степи шастают только дикие духи.

Отделив стекло, Цай Ань придержала нижний штифт ногтем, чтобы не звякнуло. Протерла изнутри, поправила фитиль, чтобы не торчал высоко. Повернула на полграни, как учил дядюшка Юй: «Не дави на свет, только правь».

Пламя смирилось. Стало ровным. Не синело по краю, не жевало зря воздух.

– Так, – сказала Цай Ань. – Теперь можно ставить ногу не глядя. Задвижка еще.