Твари взбесились. Запах их раздражения стал вонючим, пронзительным. Они обернулись, но Мин уже спрятался, погасив мысли, точно задул там свечу. В бездумье его будет трудно найти.

Он старался не думать, но старание и выдало слишком громким усилием. Почти пройдя мимо, голодный остановился и полоснул языком по тени, снимая самый тонкий и чувствительный слой.

Там обожгло болью – из раны на миг вырвался свет, но темнота спасительно стянула края, пряча его от голодных. Слизанный слог тонко взвизгнул, застряв в пасти-щели, но каким-то чудом смог выскользнуть и вернулся.

Придя в себя, Мин побежал к стенам-ребрам, пытаясь выскочить и скрыться за ними. Но как только оказался снаружи, вскрикнул от боли. По тени огоньками побежали ожоги, а пространство треснуло, образовав щель.

За ней женский голос испуганно всхлипнул. Оттуда вырвался теплый свет, пахнуло чем-то немыслимо вкусным, и Мин, забывшись на мгновение, жадно потянулся уже с остальными. Но дыра тут же сомкнула края перед мерзкими мордами. И перед ним тоже.

С разочарованным шипением с него вновь стали слизывать тень, снимая ее полосами. И за каждой открывалось что-то запретное: дразнящая упругость под подушками пальцев, вкус поцелуя, интимное тепло под тонким бельем.

Корчась от боли, Мин таял под языками, пока не исчез. Но имя осталось, а плоть нарастет. Не в первый раз.

Распад и рождение всегда ходят по кругу. Место было другим, но тоже внутри исполина, чьи останки вросли в землю корнями. Стены, как многослойные соты: в каждой ячейке – обглоданная до белизны кость. В центре чернела похожая на колодец дыра с маслянисто блестевшей водой в глубине.

Голодные сидели в ячейках, как черви. Видимо, они не могли сами выйти, поэтому шепотом звали, обещая укрытие у себя в скорлупе: «Отдай имя – и будешь таким же».

Мина не привлекала их жутковатая участь, поэтому он садился в центре рядом с колодцем и подолгу смотрел вниз. Свет расплетался там в радугу, а вода отражала в нем странное.

Чаще всего это были эфемерные, тонкие, похожие на жилки нити. Если на них долго смотреть, они становились узором, который разговаривал не как голодный. Он не просил, не требовал, а выжидал, как торговец, который знает цену товару.

– Ты можешь вернуть меня в… свет? – спросил прямо Мин.

– Если отдашь мне там самое ценное. Не всё, а лишь часть. Мы это честно разделим.

– Видимо, хочешь меня обмануть?

Вода в колодце дрогнула, будто он улыбнулся.

– Обман – это когда берут и не платят, – отметила рябь. – Я заплачу твоей же свободой.

Мин задавал и другие вопросы, но ответы были неясными, и за каждый приходилось платить. Но воспоминания, исчерпав свою силу, появлялись всё реже. Их было жаль отдавать ни за что.

Одно из них говорило, что колодец бывает источником знаний и мудрости, но Мин не думал, что мысль была собственной. Возможно, это внушили, чтобы украсть то, что осталось. Несмотря на потери, воспоминания растут, как цветы. Они еще свежие, а у других уже сгнили, что и вызвало зависть.

Голодные все одинаковы, только этот выглядит немного иначе. Пахнет чем-то мускусным, животным, телесным. Мин о своем прежнем «я» мало что помнил, а колодец, наверное, кое-что знал. И обещал то, во что трудно поверить: вернуть к жизни еще более сильным. Надо лишь в его темные воды упасть.

Но только отчаявшийся на это решится, а именно таким Мин сейчас был. Самому же не выбраться. Есть только два варианта: в ячейку к голодным или камнем в колодец, других просто нет. Разве что сидеть, слушая шепот, а потом стать таким же. Он уже хотел есть, дальше будет лишь хуже. И так целую вечность, если останется тут.

Колодец, видимо, столько ждать не хотел. Вода в нем заволновалась, а когда успокоилась, поверхность стала круглым окном, в которое настороженно всматривался кто-то снаружи. Сначала появились только губы и нос; мелькнули глаза, луна, звезды, и потом, уже отдалившись, – чье-то лицо.

Это была девушка, увидевшая в зеркальце не свое отражение, а то, что опознать не сумела. Высокие скулы, чуть приоткрытый, от чистого, почти детского изумления, рот. Оно преломилось, как ветка под снегом – медленно, а потом разом. Брови поползли вверх, зрачки расширились, и в них плеснул страх. Но не отвела взгляд.

Мин же смотрел на нее, как со дна колодца на небо, потрясенный не меньше. Живое лицо! Теплое, человеческое, как в осколках из разбитой вдребезги памяти. Так выглядят люди. Таким сам был когда-то. Не тень, не мерзкий оскал, не пучок щупалец в пасти. От девушки пахло жизнью и страстью, и ее было достаточно, что унять его голод.

– Лучший момент для побега, – прошептал колодец. – Придется платить. Часть сейчас, остаток потом.

– Чем? – выдохнул Мин, рассматривая ее искаженное страхом лицо.

– Узнаешь, как придет время.

Мин не стал торговаться и бросил плату – самое дорогое, что помнил: аромат персиков, синий веер, закрывший лицо по льдинки-глаза и бумажную ласточку в руках младшей сестры.

Узел памяти развязался, выпустил их, и пустота заныла внутри. Будто вынули сердце и не оставили раны. А Мин даже не помнил то, что отдал.

Вода сомкнулась, как усталые веки. Темнота шевельнулась и приняла подношение. Мин, не колеблясь, прыгнул в нее.

Он вынырнул в ночной прохладе у пересохшего канала на окраине города. У него ни тела, ни тени. Остался голос, да и тот едва слышен:

– Простите…

Вскрикнув, девушка бросила зеркальце, точно змею, едва не разбив. Это вторжение. Какое-то чудище рвалось в ее мир.

Сейчас надо было что-то ей предложить, сказать, успокоить, но у Мина не было опыта сделок. Он не умел просить, врать, обещать и потому растерялся. Но отчаянно желая остаться, вложил всю свою жажду в мольбу:

– Пожалуйста, позволь быть с тобой рядом. Я буду другом, слугой, рабом – кем захочешь!

– Уйди! Ты мне не нужен! – вопль сорвался на визг и заметался по руслу.

Сглотнув слюну от аромата горячей еды из чайной, Лин Сюэ осторожно, без скрипа, села на крыше, стараясь, чтобы ее не заметили. Лишний свидетель сейчас ни к чему.

Город спал, как зверь, не закрывая глаз. Лампы под ветром мигали неровно, и тени от бамбуковых жердей резали мостовую на части, позволяя подогнать под них шаг. А Лин Сюэ их считала всегда.

В доме напротив штопаные шторы чуть колыхнулись. Женщина выглянула из окна и кивнула темноте, а не кому-то конкретно. Люди знали, что иногда нужен легкий поклон пустоте, чтобы не приходила за ними.

Лин Сюэ сидела на краю крыши, пила белый чай и слушала город из своей паутины. Не ушами, а нитями, что тянулись к сухому каналу на окраине города. Зеркальце уже у воровки, с ним было просто. Легат так и не решился его снять со стены, подозревая проклятие.

Так по сути и было, но не он был его целью. Зеркальце должны были украсть, но звезды сошлись как-то иначе. Подкидывать его пришлось ей самой, но результат вышел тот же. Как только безделицу показали и положили в карман – девчонка клюнула и почти сразу стащила. Не удержалась, любит блестяшки.

Ее было жалко, но Лин Сюэ не мучила совесть. Найти и собрать такую пару сложнее, чем головоломку «Хуа Жун Дао» с девятнадцатью блоками. Никто не любит веревку на шее, но, к счастью, всё получилось. Осталось только подогнать все детали, не испортив ничего напоследок.

Лин Сюэ перевела взгляд на тень. Мо хорошо потрудился, но его «ученик» обглодан до имени и, возможно, слишком слаб для контракта.

Вздохнув, Лин Сюэ потерла шею под воротом, скрывавшим морщины, если нет маскировки. Прятать их всё сложнее. Время не терпит, а Мо любит благородных и юных, не делая скидок на возраст.