Чем больше Цай Ань ненавидела, тем более жадно отвечала тьма в Мине. Чем сильнее бесился он сам, тем гуще и чернее становилось и в ней. Они распаляли, подхлестывали, раздували друг друга, как открывая в горящий дом дверь.

Мин не понимал, что именно так просыпалось, но останавливать его не хотел. Там клокотало нечто бездонное, слепое и яростное. Катастрофа была неизбежна. Пространство вокруг налилось давлением, как перед грозой, но люди не замечали его. Зато поняли безошибочным звериным чутьем, и тревожное конское ржание смешалось с лаем собак.

Когда, наконец, это случилось, Мина оглушило, и на какое-то время мир стал для него серым пятном. На рынок опустился туман. Дорожка соли вспыхнула желтым огнем, а из сторожки раздался чей-то отчаянный вопль. Дверь вышибло, словно ударил осадный таран. А за ней вылетели куски человеческих тел, падая с мясным, влажным шлепком.

Тени стали будто бы гуще, а свет потускнел, когда из сторожки вылетела группа жутких существ.

Мин хорошо помнил голодных, видел и местных, но эти другие. Их словно выпустили раньше, чем приняли облик, и они вырвались клочьями тьмы. Тела то наливались объемом, то проваливались в плоскость, будто мир еще не решил, пускать их сюда или нет.

Увидев такое, люди закричали, и хаос охватил рынок, как пожар в сухих камышах. Бросив товар, все побежали, толкаясь и наступая на тех, кто упал. Кто-то залез под телеги, кто-то, напротив, на них.

Еще оглушенный, Мин видел всё это, как сквозь толщу мутной воды. Неведомая сила его тянула в сторожку, как и всех пришлых, что едва успели сделать пару шагов. Некоторые распадались уже на пороге, другие сопротивлялись, но убежать не могли. Их очертания рвались, точно бумага, и клочки всасывало в проем, как в трубу.

Мин побежал в сторожку сам. Его не пугала эта воронка. Главное, чтобы не затянуло Цай Ань.

Перелетев почерневшую соль, он увидел, что девушки нет, а пространство за порогом расширилось, став больше, чем смотрелось снаружи. Очертания стен и предметов были искажены. Пол, лавка, посуда – всё было в крови и казалось смещенным, будто комнату дернули и не вернули на место. Свет лампы вытянуло и скрутило в дрожащую нить, а колокольчик висел в пустоте и звенел сам собой.

Но где же стол?

Сверху капнула кровь, и Мин поднял голову.

Стол парил под потолком, задрав ножки, точно алтарь, который не приняло небо. На перевернутой столешнице, запрокинув голову набок, как-то держалось, не падая, полураздетое женское тело. Спутанные волосы свисали черной волной, но лица не было. Вместо него зияла воронка, уходившая в иной, видимо, мир. Клочья теней тянулись в нее, как мотыльки к свету, бесследно исчезая во тьме.

Но Цай Ань всё же дышала, значит, счет не был закрыт. Мин понял это раньше, чем разглядел синяки, кровь и царапины. Ткань пространства оказалась разорвана, и мироздание залепляло дыру заплаткой из духов.

Одним из них был и Мин, – его тоже тянуло в нее. Ненависть всегда и везде стоила дорого. Цай Ань заплатила, не видя цены.

Зев воронки разверзся падением в бездну и черноту, которую слизала стая голодных. Вероятно, они строгали тень уже достаточно долго, раз добрались до имени, что пока не давалось. Оно словно упрямо держалось на невидимой нити. Это стало своего рода хребтом, где нарастало всё прочее – воспоминания, образы, мысли. У остальных их давно уже не было, для мертвых они – аномалия.

Их шепот – тихий и вкрадчивый, уговаривал стать таким же безликим: «Брось всё своё. Оно принесет только муки».

От голосов на время спасало бездумье, но они возвращались, когда память отращивала новые образы. Мин не всегда успевал спрятать поглубже, но кое-что всё же у него оставалось. В них еще было тело, большой дом, слуги и множество бытовых мелочей с теплым ностальгическим следом, который так ценили голодные.

Их черные подрагивающие языки безошибочно чуют самое вкусное. Они пахнут плесенью, гнилью старых могил, и словно скребутся в уме почти ласковым шепотом: «Делись с нами всем, пусти нас в себя, и мы потечем единым потоком…»

Твари лезут, обнюхивают, тыкаются безглазыми мордами, но в центре пещеры есть глубокий колодец, где оставляют в покое. Вода там слегка волновалась, словно в ней дышало что-то большое.

– Мы кое о чем договаривались, – заявило оно, как только Мин в нее заглянул.

– Я тебя знаю? – насторожился он.

– Не настолько хорошо, чтобы вытаскивать отсюда тебя каждый раз. Ты мне и так уже должен.

– Что должен? – не поверил Мин. Да тут любой думает так же.

– Самое ценное, – торжественно и уверенно объявил ему голос.

– Откуда мне знать, что это правда?

– В том мире твоя память вернется. Вернув туда снова, я заплачу уже дважды.

Мин понял, что колодец сделал ошибку, показав, насколько это сокровище важно. Раз платит за него второй раз, заплатит и третий. Выходит, можно с ним торговаться.

– А что для тебя – «самое ценное»? – спросил он, ловя жадные взгляды голодных. Их лакомство могло ускользнуть, но они не решались приблизиться. – Возможно, таким для меня будет что-то другое.

– Возможно, – согласился колодец. – Тем лучше.

– Я должен понять – так ли это.

– Зачем? Легче отдать то, что не помнишь. Крепче всего держат то, чему дали имя.

– Тебе что за дело, легко или трудно с этим расстанусь? – возмутился Мин.

Колодец ответил не сразу:

– Разница есть. Ни мне, ни тебе не нужны лишние сложности.

– Но я не помню наш договор. И ничего не отдам, пока не узнаю, что потеряю.

– Не всякое знание бывает полезно, – раздраженно плеснуло внизу.

– Не всякий торг честен, – парировал Мин. – Ты скрываешь цену, значит боишься, что я откажусь, и на то есть причины.

– Не хочу препираться. Я покажу, чем плачу и что забираю, – сдался колодец.

Вода посветлела, показав девушку, которую вроде бы знал, но не помнил. Она тонула, и у Мина защемило внутри, будто сердце там всё еще билось. А его торопили уже новой сценой: арена, крики зрителей и фигура противника, чье лицо не давали увидеть.

– А это уже твой убийца, – вкрадчиво шепчет колодец, как бросая наживку. – Хочешь отомстить? Я покажу, как обрести силу.

На мгновение Мин вспомнил себя в человеческом теле – теплым, сильным, живым. И это тут же отняли, словно выдернув миску у голодной собаки, хорошенько ее раздразнив. Но он не кинулся, как бы сделала та, за этим вкусным куском.

Да, Мин очень хотел, хотя миг назад об этом даже не думал. Жажда мщения тлела так глубоко, что языки голодных ее не достали. Но когда подбросили дров, вспыхнула там адским пламенем. Только она помогла сохранить свое имя, иначе давно стал бы таким же.

Даже не помня деталей, Мин был уверен, что с ним поступили низко и подло, а значит, должны за его муки ответить. И ощущение своей правоты было даже глубже, чем память.

Но на другой чаше весов девушка – его девушка, раз ее просят. Мин совсем не помнил ее, но образ откликался в нем болью и горечью, а месть – лишь огнем. Сомнений в том, что является для него «самым ценным», уже не осталось.

– Нет, – сказал он.

Слово упало, как кость. Голодные почуяли перемену и придвинулись ближе. Пасти капнули слюной, языки задрожали – черные, узкие, жадные. Но вода чуть качнулась, и твари отпрянули, как псы от кнута.

– Ты не понял, – мягко сказал колодец. – Мы заключили сделку. Я просто напоминаю о ней.

– Потому что она нужна тебе больше чем мне, – отметил холодно Мин. – Какой еще договор? Я это не помню и должен поверить на слово?

– Тогда останешься здесь.

– И ладно. У меня бездна времени. А есть ли оно у тебя?

В этом Мин был почти честен. Тут не капала вода, не двигался воздух и не менялся свет. Так бездумно можно сидеть целую вечность. Отсутствие боли и памяти само по себе не было мукой, а колодец вряд ли его скормит голодным. Безликая тварь для него бесполезна.