В спальне Ло Мина пахло лекарствами. После покушения он не смог сомкнуть глаз, и всю ночь стоял у окна, глядя в сад. Внизу умиротворенно журчала вода, ветки гнулись под тяжестью персиков. Их аромат дразнил нежной спелостью, наводя на мысли, которых стыдился и старался от себя гнать, но другие еще тяжелее.

Они метались в уме, как черные вороны, не давая покоя. Разговор с Сюй Таном получился тяжелым, зато после выволочки слуги работали бесшумно и быстро. Только можно ли ему доверять после того, что случилось?

Ло Мин перебирал детали, будто бусины в четках. Сенешаль служил так долго и верно, что подозревать его казалось кощунством. Помочь ассасину пройти охранный массив могли только свои. Причем тот, кто хорошо его знал.

Но так подставит себя только глупец. Сюй Тан глупцом не был. Он вел дела, словно разыгрывал партию в го. Без жалости, злобы, с тем особым вниманием, что позволяет считать и видеть ходы дальше, чем остальные. Странно, что с таким умом и способностями не пошел сдавать имперский экзамен. Из него бы получился чиновник высокого ранга, а он управлял домом Ло.

Иногда Ло Мин думал, что Сюй Тан смотрит с неким презрением, словно считая его слабаком.

Подозрения снова больно кольнули. Возможно, частично враг уже достиг своей цели: ум отравлен сомнением, а тело – ядом. Лекарь не смог его вывести полностью, что, несомненно, скажется на ходе дуэли. Холодный пот и дрожь в коленях могут всё усложнить.

Тревога сжала горло кольцом – не за себя – за сестер. Дрожащий голос Ло Цин, презрительный взгляд Ло Инь – терзали кошмаром. Их продадут, если дом Бай победит. После смерти родителей долги только росли, и Сюй Тан лез из кожи, подбивая баланс.

Сжав зубы, Ло Мин поклялся себе, что одержит победу и заткнет золотом голоса кредиторов. Главное – держать ось, а потоки ци найдут себе путь.

Он сильный! Все знают, что сам подчинил себе духа, отправившись за ним в Дикие Земли. А Бай Жэнь свою Цикаду купил, нарушив традиции предков.

Словно вторя этим мыслям, в канале блеснул чешуей карп, а ветви согласно склонились от дуновения ветра. Солнце поднималось всё выше, и город за стенами будто дышал голосами. Со временем каждый такой вдох становился всё громче, переходя в рыночный гул, похожий на рокот прибоя. Но, если прислушаться, он распадался на сотни ручьев: скрип колес по брусчатке, удары по наковальне и крики открывающих лавки торговцев.

Но поверх всего проступал другой ритм – пока еще робкая дробь барабанов. Для Ло Мина они как бы отсчитывали последние часы прежней жизни. Наследник должен стать главой дома не номинально, а так, чтобы это признали теперь уже все.

Задумавшись, Ло Мин не сразу заметил, что к воротам неспешно приближались носилки с писцом. А увидев, послал слуг его встретить.

Выяснилось, что Канцелярия утвердила для процессии Ло маршрут через Лисью улицу. Вдоль нее тянулись лавки, у прилавков с утра толпился народ, и узкий проход шествие неизбежно замедлит. Придется выезжать раньше, ломая регламент, в котором рассчитано всё.

Пока Сюй Тан улаживал дело, Ло Мин стоял перед алтарем, молясь своим предкам. Просил твердости духа и рук.

Пальцы привычно легли на холодный нефрит. Отец умер прямо здесь, когда Ло Мину было четырнадцать. Массив дал трещину посреди ритуала – вода в чашах покрылась рябью, зеркала потемнели, а Тень-Журавль не смог держать форму.

Отец упал на колени, кровь текла изо рта черной нитью, а он тянулся к алтарю, пытаясь умиротворить мстительных духов. Они не прощают долги.

Мать прожила после него лишь три месяца. Она каждый день приходила сюда и ставила новые чаши, пока не угасла. В последнюю ночь она позвала Ло Мина и Ло Инь, наказав не повторять ошибок отца. Больше никакой полутени, только Водораздел.

Ло Мин закрыл глаза и коснулся лбом холодного камня.

«Дайте мне сил не сломаться», – мысленно попросил он. – «Наш род теперь чист. Ваша смерть оплатила долги».

Сюй Тан ждал за ширмой. Всё было готово. Вот теперь можно идти.

Когда флаги подняли, процессия двинулась к Террасам. Носилки наследника, укрытые синим балдахином с золотым журавлем, мерно покачивались в такт шагам стражи. Следом несли паланкины обеих сестер.

Их присутствие отзывалось в груди Ло Мина теплом и одновременно тревогой, напомнив о ставках в игре. Сюй Тан шагал сбоку, всматриваясь цепким, как крючок, взглядом в лица зевак.

Со всех сторон неслось:

– Ло! Ло!

Приспешники Бай Жэнь у восточных ворот, вряд ли ему хлопали тише. Нефритовые Террасы дают повод громко заявить о себе. Дебют пред лицом императора – это экзамен, который одного из них вознесет.

Понемногу Ло Мин смог успокоить себя, и через какое-то время мысли потекли, как в канале вода. Их не гнали, оставив как есть, и они быстро ушли.

Флаги хлопали над головой, аромат благовоний щекотал ноздри, а каждый выдох вытягивал из крови отраву. Холод яда перестал быть врагом. Теперь его надо просто учесть.

К концу Лисьей улицы толпа сомкнулась плотнее, и чья-то рука метнула горсть соли под ноги носильщиков. Это была провокация – фамильяр мог испугаться ее.

Стража оттеснила людей от процессии, и Ло Мин улыбнулся краешком губ.

Дом Бай боится его. Скоро имя Ло либо будет высечено на нефритовых плитах, либо разобьется об них. Только Небу это решать.

Процессия Ло вошла под арку, а в другую уже въезжал кортеж Бай. Их баннеры висели друг против друга, и ветер дергал края полотнищ, будто испытывал крепость обоих домов.

Трибуны загудели, но быстро утихли, когда над императорской ложей подняли золотой фонарь.

Ло Мин вышел из носилок и замер, чувствуя могильный холод плиты под ногой. Барабаны молчали, ожидая сигнала, чтобы взорвать тишину. Враг уже здесь. Один из них уйдет с именем, что будет у всех на устах.

Над ложей взвился императорский стяг, и на трибунах взревели, приветствуя высокого гостя. Сын Неба почтил своим вниманием бой, и Нефритовые Террасы затаили дыхание, готовясь смотреть.

Останки какого-то колосса вросли в землю костями. Купол из гигантских ребер пропускал слабый свет извне, но непонятно, откуда он шел.

Ло Мин в этом мире был тенью с незаживающей, сочившейся его памятью, раной. Воспоминания выделялись из нее, точно гной, но они здесь ценились. Любое движение отзывалось режущей болью, а бегать и прятаться приходилось всё время.

Стая голодных шла по особому следу – его чувствам и мыслям. Ползли низко, шурша языками. Пасти как щели с колючими волосками, которыми нащупывали уцелевшую память. И на этот раз его снова нашли.

Один из духов коснулся «имени», лизнув иероглиф, и воздух качнулся. Исчез звук, на который откликался… Кто?

«Меня зовут Мин».

Пропал, значит, не весь. Но оставшийся слог повис как бездомный. Под ним пряталось нечто двойственное, интимно-стыдливое: шелест шелка, аромат персиков, презрительный женский смех.

Чей?

Это было сожрано раньше, чем вспомнил, но Мин почувствовал облегчение, расставшись с ним навсегда. А вот остального уже было жалко. Осколки памяти стали здесь кормом, которого жаждали все.

«Держи ось!»

«Ты правда этого хочешь?»

«Братик, если ты упадешь, то и мы упадем…»

«Победа – за Бай Жэнь из дома Бай!»

Образов и голосов было много. Они появлялись и тут же исчезали в глотках, оставляя в нем дыры, – раны из пустоты.

– Назовись! – зашептали ему, когда воспоминания перестали всплывать.

Сжавшись от влажных прикосновений их языков, Мин пытался удержать и спрятать последний иероглиф. Неужели его тоже придется отдать?

К нему подбирались всё ближе, и тогда пришлось сжать имя до свиста. Мин бросил его, точно кость злющим псам. Голодные с шипением, сорвались за ним, но в этой толкучке оно смогло ускользнуть.