Вечером в редакцию пришло несколько писем от читателей, доставленных курьерами на велосипедах: одна женщина из района Асакуса, домохозяйка с тремя детьми, благодарила за статью о местных ремесленниках, которые плетут корзины из бамбука и вырезают деревянные игрушки — она написала, что её сын теперь мечтает стать мастером; другой читатель, пожилой мужчина из Сибуи, жаловался на шум от новых трамваев, которые теперь ходят чаще и громче, но в конце добавил, что статьи о храмах помогают ему успокоиться; третье письмо — от молодой учительницы из школы в Уэно, хвалившей репортаж о кружках каллиграфии, где дети учатся писать иероглифы кисточками на рисовой бумаге. Кэндзи читал эти письма с улыбкой, складывая их в папку — это было доказательством, что газета жива, что она касается сердец людей. Он чувствовал удовлетворение от работы: эти маленькие, повседневные истории о жизни Токио были его способом сохранить нормальность в городе, где всё менялось слишком быстро после тех взрывов, о которых теперь говорили только шёпотом.
Он завернул в узкую боковую улочку, освещённую одним-единственным фонарём, где располагалась его любимая забегаловка — «Угрюмый лис». Это было небольшое, но уютное заведение, известное среди местных жителей и клерков из окрестных офисов: деревянная вывеска над входом с вырезанным лисом, потемневшая от времени и дождей, с иероглифами, написанными каллиграфическим почерком; скрипучая дверь из бамбука и тонких досок, которая открывалась с характерным звуком; внутри — низкие столы из тёмного дерева, циновки татами на полу для тех, кто предпочитал сидеть по-японски, скрестив ноги, и полки вдоль стен с керамическими бутылками разных размеров, чашками с узорами сакуры и маленькими вазочками с веточками бамбука или сезонными цветами для декора. Бумажные фонари на потолке, сделанные из рисовой бумаги и бамбуковых каркасов, отбрасывали тёплый жёлтый свет, делая помещение уютным, словно это старая комната в семейном доме.
Внутри уже было многолюдно, но не шумно — посетители разговаривали тихо, чтобы не мешать друг другу: несколько рабочих в потрёпанных рубашках с закатанными рукавами и рабочих брюках из грубой ткани сидели у окна, выходящего на улочку, потягивая пиво из больших керамических кружек с пеной наверху и обсуждая цены на рис вполголоса — «Слишком дорого стало в этом году, а урожай в префектуре Ниигата был обильный, говорят, рис белый и ароматный»; старик в углу, в традиционном хаори тёмно-синего цвета с семейным гербом на спине, листал свежий номер газеты, иногда кивая сам себе или поправляя очки на носу; пара молодых клерков в очках с тонкой оправой и с портфелями у ног делили большую миску лапши соба, холодной, с соусом цую и кусочками темпура сверху, тихо разговаривая о работе в банке — о кредитах, процентах и новых клиентах из торговых домов. Кэндзи выбрал столик в дальнем углу, у стены с полками, где стояли стопки чистых чашек разных размеров — от крошечных для саке до больших для чая, — блюда с солёными орехами арахиса в шелухе и маленькие вазочки с веточками бамбука, которые бармен менял каждое утро. Он снял шляпу, положил её на соседний стул, поставил портфель у ног на пол и сел на толстую подушку, скрестив ноги по-японски, чтобы было удобнее. Танака, бармен и хозяин заведения — коренастый мужчина средних лет в белом фартуке, с седеющими висками, доброй улыбкой и руками, покрытыми мелкими шрамами от ножей и горячего масла, — подошёл сразу, вытирая руки о полотенце.
— Ямада-сан, добрый вечер! Рад вас видеть снова. Давно не заглядывали — неделя прошла, наверное. Как всегда, саке подогретое? И закуски к нему? У меня сегодня свежий тофу из мастерской в Асакусе, овощи маринованные только утром сделали, рыба на гриле — тунец с утра из Цукидзи.
— Да, Танака-сан, — ответил Кэндзи с теплой улыбкой, расслабляясь на подушке. — Графинчик подогретого саке, среднего размера, и закуски на ваш выбор. Начнём с тофу и овощей, а рыбу потом. Спасибо.
Танака кивнул головой, привычно и уважительно, и ушёл за стойку, где стояли большие чаны с саке разных сортов — от дешёвого повседневного до премиум из префектуры Хего. Через минуту он вернулся с маленьким глиняным кувшином для саке — округлым, с узким горлышком, тёплым на ощупь от подогрева в горячей воде, жидкость внутри была прозрачной, с лёгким золотистым оттенком от тепла, и от неё шёл тёплый парок, несущий чистый аромат ферментированного риса, сладкий и мягкий, с намёком на фруктовые нотки от долгого брожения. Рядом он поставил две маленькие чашки из белой керамики с синим ободком — одну для Кэндзи, вторую на случай, если придёт компания. Кэндзи взял кувшин, налил себе первую чашку: саке лилось плавно, без пены и брызг, заполняя чашку до краёв ровно, без перелива. Он поднёс её к губам, сделал маленький глоток — тепло скользнуло по языку мягко, раскрываясь слоями вкуса: сначала лёгкая сладость спелого риса, потом намёк на кислинку от естественного брожения, затем мягкая округлость, которая оставалась на нёбе долго, согревая горло и распространяясь по груди приятным, расслабляющим теплом. Это было хорошее саке, не слишком крепкое, из местного завода в пригороде Токио, где рис полировали вручную до нужной степени, чтобы вкус был чистым и сбалансированным, без горечи.
Закуски пришли следом на большом деревянном подносе, который Танака поставил посередине стола: большая миска с маринованными овощами — хрустящие ломтики огурца, нарезанные тонко и ровно, чтобы каждый кусочек хрустел одинаково; толстые кружки редьки дайкон, белые и сочные; тонкие полоски моркови, оранжевые и яркие; даже несколько кусочков корня лотоса с дырочками, как у пчелиных сот; всё это в соусе из сои, рисового уксуса и кунжутного масла, с капельками масла, и посыпанное семенами кунжута для аромата; рядом — тарелка с жареным тофу, кубики которого были обжарены в глубоком масле до золотистой корочки снаружи, но оставались мягкими, почти кремовыми внутри, как свежий сыр, посыпанные мелко нарезанным зелёным луком, тёртым свежим имбирём и щепоткой морской соли, чтобы подчеркнуть натуральный вкус сои и добавить свежести; ещё одна тарелка — с кусочками рыбы на гриле, филе свежего тунца, нарезанное на ровные брусочки толщиной в палец, с хрустящей корочкой от открытого огня на углях и сочной, розовой мякотью внутри, которая сохранила весь морской вкус, политой соусом терияки — густым, сладковато-солёным, приготовленным из сои, мирина, сахара и имбиря, который варился до карамелизации и впитывался в рыбу, делая каждый кусочек настоящим лакомством, с ароматом, который заполнял ноздри.
Кэндзи взял деревянные палочки, отломил кусочек тофу — корочка хрустнула тихо под зубами; он обмакнул в маленький соусник с понзу — цитрусовым соусом из юзу и сои — и съел: вкус был насыщенным, с лёгкой кислинкой от цитруса, имбирь добавлял остроты и тепла, а зелёный лук — хрустящей свежести, которая очищала нёбо. Запил второй чашкой саке — жидкость текла ещё легче, тепло накапливалось в животе, расслабляя мышцы спины и плеч после долгого дня за столом в редакции.
Он сидел так минут двадцать или тридцать, медленно смакуя еду и напиток, наблюдая за посетителями и жизнью заведения. Старик в углу сложил газету аккуратной стопкой, отодвинул её в сторону и заказал себе миску супа мисо — густой бульон из пасты мисо, с плавающими кубиками тофу, полосками водорослей вакамэ, которые разбухали в горячей воде, и мелко нарезанным зелёным луком сверху; пар от миски поднимался к потолку, неся аромат ферментированной сои и моря, и старик хлебал суп медленно, с удовольствием, закрывая глаза на каждом глотке. Рабочие у окна доели свои закуски — они заказали якитори и пиво — и теперь потягивали пенящееся пиво из кружек, смеясь над какой-то шуткой про начальника на фабрике. Кэндзи налил себе третью чашку саке, взял ломтик маринованного огурца из миски — хруст был громким в тихом помещении забегаловки, огурец был хрустящим, с идеальным балансом кислоты от уксуса.
Рыба на гриле манила своим ароматом: он взял один брусочек палочками, поднёс ко рту, откусил половину. Мякоть внутри была нежной, почти тающей на языке, с чистым морским привкусом тунца, усиленным сладостью терияки, сок слегка стекал по палочкам на тарелку, оставляя блестящий след. Он доел кусочек, запил саке — это была четвёртая чашка, тепло теперь разливалось по всему телу, делая вечер ещё приятнее.
