Они пересекли нашу тропу и повернули направо, к югу. Там ход сужался, огибая толстую березу шагах в пяти от развилки.
— Доброго здоровья, казаки! — Бородатый приподнял картуз и придержал гнедого.
— И вам не хворать, — ответил Албазов. — Откуда идете?
Младший остановил серую кобылу и рыжего мерина. Кони были добротные. На боках ни крови, ни содранной шерсти, гривы разобраны. Гнедой потянулся к траве, и встречный ослабил повод.
— С прииска. На другой вот перегоняем. Там своих коней недостает, так хозяева и сговорились.
— Работники вы тамошние?
— Я при обозе хожу, товарищ — по найму. Нас для перегона вместе поставили.
Гордеев отвел своего коня подальше, освобождая проход. Я привязал Беркута к дереву и подошел ближе. Все равно задержались, можно было дать ему передохнуть.
— А на вашем прииске кони не нужны? — спросил Семен.
— Пока прииск стоит. Вода канаву размыла, плотину чинят. Хозяин вот решил троих сбыть, вместо того чтобы зазря кормить.
— Сам вас отправлял? — уточнил Албазов.
— Через приказчика. Хозяин еще до нашего выхода уехал. Нам конюх на дворе всех вывел, наказал не гнать. Особенно эту, серую. Она в дороге любит в сторону сворачивать.
Младший подернул повод кобылы, хотя та стояла смирно.
— Со вчерашнего вечера все к воде тянется.
— Напоить надо, — сказал Гордеев.
— Поили уже. Перед рассветом у ручья стояли. Там старое кострище, жерди под навес еще остались. Хорошее место, только мошкара гадская заела.
— Это у поваленной осины? — спросил урядник.
— У нее. Котелок чуть в воду не уронил, когда с берега полез.
Гордеев кивнул. Место, видимо, узнал.
Бородатый потер шею под воротом и попросил табаку. Албазов достал кисет. Встречный набил трубку, прикрыл огонек ладонью, поблагодарил.
— Долго еще вам? — спросил Рубцов.
— Несколько переходов. Овса взяли, да и травы хватает. Главное, дождя бы не было. Вчера до заимки хотели дотянуть, да пожалели скотину. Нам за сохранность платят, а не за то, чтобы ее загнать.
Албазов убрал кисет и отступил с тропы.
— Добре. Мы на Бикин идем, вам мешать не будем.
Я уже повернулся к Беркуту, когда серую подали назад. Младший попробовал протиснуться между нею и рыжим, дернул сразу оба повода и только перепутал их.
— Да постой ты, смирная же была…
Дорохин подошел, взял кобылу ближе к недоуздку. Тот был старый, кожаный, а привязанная к нему веревка белела свежей пенькой. Петр распутал поводки, провел пальцем по узлу. Затем поглядел на рыжего.
На крупах у коней темнели разные тавра. Такое и в одном дворе случалось, мало ли откуда лошадей покупали. Дорохин придержал серую, пока встречный освобождал зацепившуюся сумку.
— Благодарствую, — буркнул тот.
Петр отпустил недоуздок.
— Как, говорите, прииск называется, куда ведете?
Бородатый вынул трубку изо рта.
— Леоновский. Джолонской компании.
— На Джолоне, что в Иликан впадает?
— Он самый.
— А отсюда как пойдете?
— Да вот по этой тропе и пойдем. — Он показал на южный ход. — Потом на большую выйдем.
Дорохин посмотрел на его руку: бородатый как раз оттянул полу поддевки, собираясь убрать трубку.
— Руку оттуда убери. Обе подними. И ты тоже.
Я остановился возле Беркута.
— Петр, ты чего? — спросил Албазов.
— Погоди, Денис Палыч. Пусть руки покажут.
Дорохин отступил от серой, чтобы она не оставалась между ним и бородатым. Теперь я видел кобуру у него на поясе. Ладонь легла на рукоять.
Встречный медленно поднял пустую руку, во второй продолжал держать трубку.
— Чего ж это мы вам сделали?
— Пока ничего. На какую пристань коней ведете?
— Ни на какую.
— Стало быть, дальше сушей?
— Сушей. Нам так указано.
Младший посмотрел на товарища и тут же отвел глаза.
Я снял винтовку с плеча. Семен уже передал повод своей лошади Медведовскому и встал чуть в стороне. Гордеев отодвинул Рубцова от чужих коней.
— Леоновский в Амурской области, — сказал Дорохин. — Далеко к северу. А вы на юг повернули и толкуете, что так к нему сушей выйдете. Кто вам эту дорогу указал?
— Мы не здешние, могли и сбиться.
— Только что уверенно показывал. Ладно, с дорогой разберемся. Коней-то у кого приняли?
— У хозяина, — быстро ответил младший. — Сам передал и задаток дал.
Бородатый повернул к нему голову.
— У конюха. Приказчик распорядился.
— Ну да, конюх же тоже там был.
— Ты говорил, что хозяин еще до вашего выхода уехал, — заметил Петр. — А теперь сам коней передавал?
— Да какая разница, кто там стоял? Кони куплены, наше дело — довести.
Дорохин кивнул на серую.
— Поводки зачем меняли?
— Веревки гнилые были, — ответил бородатый. — В ручье она дернулась, за нею — мерин. Обе и лопнули.
— Веревки?
Петр приподнял конец старого кожаного повода, оставшийся на недоуздке.
— Здесь ремень срезан. Крепкий еще. И на рыжем тоже.
— Ну, обрезали. Не со всем же тряпьем тащиться.
— Так порвались или обрезали?
— Сказал ведь, заменили! — огрызнулся младший.
Албазов подошел к серой, посмотрел на ремешок. Потом повернулся к бородатому.
— Руки подними, как велено. И оба останетесь, пока не выясним, чьи это лошади, по правде.
Я не выпускал второго из виду. Бородатый посмотрел на Албазова, затем снова на Петра.
Разжал пальцы. Трубка упала в траву.
— Мне за опоздание платить придется. Вы сперва…
Он резко сунул правую руку под полу.
— Стой!
Из-под поддевки показался небольшой револьвер. Бородатый разворачивал его на Петра, когда тот выстрелил. Петр даже к груди оружие не поднял, а ударил почти от живота.
Чужак вскрикнул, револьвер выпал. Мужчина согнулся, прижимая раненую руку к животу. По пальцам уже стекала кровь.
Кони шарахнулись. Гордеев подхватил повод гнедого, один из наших переселенцев удержал серую. Семен шагнул к раненому, отбросил ногой его оружие подальше и ухватил здоровую руку.
Я повернулся ко второму.
Тот уже бросил повод рыжего. Метнулся за коня, выскочил на южную тропу. До березы ему оставалось несколько шагов.
Дорохин перекинул револьвер в левую руку. Правая скользнула к ножнам, взмахнула.
Я успел увидеть блеснувший клинок. Кинжал ударил в березу у самого поворота, перед лицом бегущего. Тот дернулся назад, выставил ладонь и замер возле ствола.
— Дальше стрелять буду.
Петр уже держал его на мушке.
Беглец посмотрел на торчавшую рукоять, потом через плечо на нас. Медленно поднял руки.
— Не надо. Не стреляйте.
— Ты возвращайся, хватит бегать, чай не заяц!
Он отступил от березы. Лицо было целым, нож его не задел. Я встретил его на выходе с тропы, развернул и обыскал. За поясом нашелся обычный нож, в сумке лежал завернутый в холстину револьвер. Все передал Албазову.
— Митя, у Семена веревку возьми, — велел Денис Палыч.
Рубцов тем временем поймал рыжего коня и отвел к остальным. Обоих его работников Албазов оставил присматривать за лошадьми.
Раненого усадили у корней. Семен держал его, пока я доставал перевязочное. Пришлось разрезать рукав: ткань уже липла к предплечью. Пуля прошла навылет через мякоть, кость, похоже, не задела.
Я прижал сложенное полотно. Кровь понемногу унялась. Закрепил повязку, подвесил руку на косынке. Семен связал ему здоровое запястье с поясом, чтобы до кармана не дотянулся. Второму стянули руки за спиной.
Албазов разложил отобранное на поддевке, которую сняли с раненого. Медведовский достал тетрадь.
Бородатый назвался Дмитрием Балахновым, его товарищ — Гаврилой Осокиным. Митька записал имена, затем со слов Дениса Палыча отметил, откуда они вышли, куда собирались идти и кто выхватил револьвер. Про конюха и хозяина тоже записал, отдельно за каждым.
Гордеев осматривал лошадей. Я помог повернуть серую к свету, чтобы Медведовский срисовал тавро. Новые веревки оставили как есть, старые обрезки с недоуздков не снимали.