Я записывал, Семён проверял счёт, Илька завязывал свёртки. Патроны к Ли-Метфордам, Лебелю, Винчестеру и Кропачеку разобрали по видам. Возле каждой записи поставили имя, чтобы после не вспоминать, где чей припас.

Затем вытряхнули принесённые с утра сумы. На холстину легли три прежних трофейных кинжала в ножнах, ремни, верхняя одежда и запасное бельё. Сапоги Семён выставил у двери, проверил подошвы и сунул руку внутрь одного голенища.

— Кожа хорошая. Не рассохлась.

Илька выбрал подходящий ремень взамен своего потёртого. Остальное пока оставили. Семён достал трофейные часы, завёл и снова убрал в карман.

Саша подала ещё кусок старой ткани.

— Вот этим оберните.

Отобранное для хранения оружие завернули, между стволами проложили ткань. Свёртки с патронами уложили отдельно. Другого свободного места, куда можно было убрать столько добра хотя бы на день, кроме как под кроватью, не нашлось.

Семён помог подвинуть всё к стене, чтобы приклады и ремни не торчали в проход. Саша с укоризной посмотрела на меня.

— Только до разговора с Албазовым, — сказал я. — Сегодня же с ним уговоримся.

— Но сначала нужно с Фомичом переговорить, — напомнил Рыжий. — Не то опять уйдёт куда-нибудь.

Я сложил список и убрал за пазуху.

— Пошли. Он у школы должен быть.

Мы умылись, прибрали за собой и вышли. Амур проводил нас до калитки, вильнул хвостом и поскакал к себе в будку.

На улице пришлось посторониться: Лешка Ли вел подводу с досками. Мы поздоровались, он махнул рукой и повел коня дальше к стройке.

Возле станичной конюшни Матвей как раз вываливал из ведра черный ил. Моренченко подтянул веревку, отводя порожнее ведро от сруба. Над колодцем стояли деревянные козлы с блоком. Другая, более толстая веревка шла к вороту и уходила вниз, к рабочему сиденью.

— Ну как, до воды добрались? — спросил Семен.

— Ил выбираем, — ответил Матвей. — Вон сколько нанесло.

Со дна донесся голос Игашова:

— Ведро давай!

Моренченко опустил ведро, придерживая веревку. Мы прошли еще несколько шагов.

— Иван! — окликнул Матвей.

Я обернулся. Он стоял над срубом, всматриваясь вниз.

— Иван, ты чего там?

Моренченко бросил веревку и шагнул к Матвею.

— Ванька!

Мы побежали обратно.

Игашов осел возле стены. Голова свесилась на грудь, одна рука лежала в иле. Ременная обвязка удерживала его на сиденье, не давая завалиться лицом вниз.

— Только что говорил, — выдохнул Матвей.

Моренченко уже поставил ногу на колодец.

Я ухватил его за плечо.

— Назад, Саня!

— Да он же без памяти!

— Там воздух дурной может быть. Следом свалишься!

Саня остановился. Я потянул его от края и показал на толстую веревку.

— На ней держится?

— На ней, — ответил Матвей.

— Ну так поднимайте! Чего ты иванкаешь? Семен, помоги, давай за ворот! Илька, к Юдинцеву! Бегом!

Побратим сорвался с места.

Я еще раз поглядел вниз. Игашов не шевелился. Рядом стояло пустое ведро, вода едва покрывала сапоги. Сверху ничем не придавило.

Семен налег на рукоять. Матвей подхватил с другой стороны. Веревка выбрала слабину, обвязка натянулась, и голова Игашова качнулась.

— Пошел! — крикнул Моренченко.

Сиденье оторвалось от дна. Рука Ивана скользнула по мокрому срубу и повисла. Я следил, чтобы его не развернуло лицом к бревнам.

Ворот поскрипывал. Семен с Матвеем крутили без остановки.

— Еще! — Моренченко подался вперед.

Над краем показалась голова Игашова. Саня дотянулся до его ремня и ухватил левой рукой. Я потянулся с другой стороны.

Над нами сухо треснуло.

Рукоять вдруг легко провернулась в руках Семена.

Веревка лопнула, и Моренченко дернуло грудью на сруб.

Я вцепился в ремень под мышкой Игашова. Меня тоже прижало к мокрому бревну.

— Держи Саню!

Семен ухватил Моренченко сзади за пояс, уперся сапогами в землю. Матвей подскочил ко мне. Я освободил ему место, не выпуская обвязки.

Игашов висел у самого края.

— Матвей, под локоть его! Выше!

Тот подхватил руку. Мы резко дернули Игашова на себя.

Свалились на землю всей кучей. Деревянное сиденье стукнуло меня по голени, Матвей выругался. Я отполз, освобождая место.

— Саня, отпускай. Вытащили уже.

Моренченко разжал пальцы. На ладонях остались красные полосы.

Игашов лежал с закрытыми глазами. Изо рта донесся сиплый вдох. Я расстегнул ему ворот, мы с Семеном сняли обвязку и оттащили его подальше от сруба. Повернули набок. Дышал он с хрипом, но вдохи понемногу становились глубже.

— Воды? — спросил Матвей.

— Какой воды? Ему продышаться нужно.

Саня опустился рядом, потер ушибленную о бревно грудь и наклонился к Ивану.

Я держал пальцы у Игашова на шее и поглядывал на улицу.

Матвей поднял оборванный конец веревки. Пенька расползлась в мочало.

— Держала ведь…

— На выброс, — сказал я. — И больше никого туда не спускайте.

Илька появился со стороны Юдинцева. Роман Васильевич шел быстро, придерживая саквояж. Опустился возле Игашова, проверил пульс, приподнял веко.

— Давно вытащили?

— Только что. Сам дышит.

— Вижу. Отойдите немного, не нависайте над ним.

Юдинцев послушал дыхание, попросил подать полотенце. Я подложил его под щеку Ивана. Доктор окликнул Игашова, слегка сжал плечо.

Игашов пошевелил губами. Веки дрогнули.

— Вот так. Не торопись. Лежи покуда.

Иван закашлялся, попытался опереться на руку и тут же обессиленно опустился. Моренченко придержал его за плечо.

— Куда полез? Наработался уже.

— Голова… — выговорил Игашов.

— Да уж понятно, — отозвался Юдинцев. — Сейчас в сторожку перенесем. Матвей, приготовь там место. И возле него останешься. Одного не оставлять.

Ивана устроили в сторожке. Пока Юдинцев осматривал его, Семен с Моренченко закрыли колодец досками.

Саня пошел в правление доложить атаману и узнать, кого можно взять вместо Игашова. Воду по-прежнему предстояло возить с дальнего колодца. Чистку отложили.

Мы умылись у бочки. На ладонях саднило, голень тоже ныла, но до полудня еще оставалось время.

— Пошли к Фомичу, — сказал я.

У школы Лешка Ли складывал привезенные доски.

— Где Фомич, Алексей?

Он показал на открытый дверной проем.

— Тама он.

Силантий сидел на корточках у края настила. Подбивал деревянный клин, стягивая половую доску с соседней. Возле его колена лежали рубанок и несколько гвоздей.

— На тот конец не наступайте: не прибит еще, — предупредил он, не поднимая головы. — Андрей, подержи-ка здесь.

Я прижал доску сапогом. Фомич проверил стык, провел по нему пальцем и взял молоток.

Внутри школа казалась просторнее, чем с улицы. У окон уже можно было ходить по настилу, а дальше еще темнели промежутки между лагами. Дверей не было. На стене возле окна карандашом отметили высоту будущих столов, в углу лежали заготовки для лавок. Фомич забил последний гвоздь.

— Ну, здорово бывали, казаки. — Фомич выпрямился и пожал нам руки.

— Слава Богу, Силантий.

— Ну рассказывайте, чего пришли?

— Про курень договариваться, — ответил Семен. — Место готово, лес тоже. Мне бы до осени управиться.

Фомич посмотрел на него и достал ветошь, чтобы протереть руки.

— Мне еще школу достраивать, — ответил Силантий. — Сам видишь.

— Ты хоть скажи, когда за мой сможешь взяться. Не год же мне в станичном амбаре скитаться.

— И мою конюшню посчитать надо, — добавил я. — На три денника, как говорили.

Фомич положил молоток.

— У вас на двоих уже два двора. А мне тут полы довести, двери навесить, столы сладить. Печь еще не закончена. Бросить это все?

— Да никто бросать не просит, — ответил Рыжий. — Только, гляжу, кто раньше попросил, у того уже стены стоят, а мне все «погоди».

— Лес тебе кто отбирал?

— Ты, кто ж еще.

— Значит, и не забыл.