Я записывал, Семён проверял счёт, Илька завязывал свёртки. Патроны к Ли-Метфордам, Лебелю, Винчестеру и Кропачеку разобрали по видам. Возле каждой записи поставили имя, чтобы после не вспоминать, где чей припас.
Затем вытряхнули принесённые с утра сумы. На холстину легли три прежних трофейных кинжала в ножнах, ремни, верхняя одежда и запасное бельё. Сапоги Семён выставил у двери, проверил подошвы и сунул руку внутрь одного голенища.
— Кожа хорошая. Не рассохлась.
Илька выбрал подходящий ремень взамен своего потёртого. Остальное пока оставили. Семён достал трофейные часы, завёл и снова убрал в карман.
Саша подала ещё кусок старой ткани.
— Вот этим оберните.
Отобранное для хранения оружие завернули, между стволами проложили ткань. Свёртки с патронами уложили отдельно. Другого свободного места, куда можно было убрать столько добра хотя бы на день, кроме как под кроватью, не нашлось.
Семён помог подвинуть всё к стене, чтобы приклады и ремни не торчали в проход. Саша с укоризной посмотрела на меня.
— Только до разговора с Албазовым, — сказал я. — Сегодня же с ним уговоримся.
— Но сначала нужно с Фомичом переговорить, — напомнил Рыжий. — Не то опять уйдёт куда-нибудь.
Я сложил список и убрал за пазуху.
— Пошли. Он у школы должен быть.
Мы умылись, прибрали за собой и вышли. Амур проводил нас до калитки, вильнул хвостом и поскакал к себе в будку.
На улице пришлось посторониться: Лешка Ли вел подводу с досками. Мы поздоровались, он махнул рукой и повел коня дальше к стройке.
Возле станичной конюшни Матвей как раз вываливал из ведра черный ил. Моренченко подтянул веревку, отводя порожнее ведро от сруба. Над колодцем стояли деревянные козлы с блоком. Другая, более толстая веревка шла к вороту и уходила вниз, к рабочему сиденью.
— Ну как, до воды добрались? — спросил Семен.
— Ил выбираем, — ответил Матвей. — Вон сколько нанесло.
Со дна донесся голос Игашова:
— Ведро давай!
Моренченко опустил ведро, придерживая веревку. Мы прошли еще несколько шагов.
— Иван! — окликнул Матвей.
Я обернулся. Он стоял над срубом, всматриваясь вниз.
— Иван, ты чего там?
Моренченко бросил веревку и шагнул к Матвею.
— Ванька!
Мы побежали обратно.
Игашов осел возле стены. Голова свесилась на грудь, одна рука лежала в иле. Ременная обвязка удерживала его на сиденье, не давая завалиться лицом вниз.
— Только что говорил, — выдохнул Матвей.
Моренченко уже поставил ногу на колодец.
Я ухватил его за плечо.
— Назад, Саня!
— Да он же без памяти!
— Там воздух дурной может быть. Следом свалишься!
Саня остановился. Я потянул его от края и показал на толстую веревку.
— На ней держится?
— На ней, — ответил Матвей.
— Ну так поднимайте! Чего ты иванкаешь? Семен, помоги, давай за ворот! Илька, к Юдинцеву! Бегом!
Побратим сорвался с места.
Я еще раз поглядел вниз. Игашов не шевелился. Рядом стояло пустое ведро, вода едва покрывала сапоги. Сверху ничем не придавило.
Семен налег на рукоять. Матвей подхватил с другой стороны. Веревка выбрала слабину, обвязка натянулась, и голова Игашова качнулась.
— Пошел! — крикнул Моренченко.
Сиденье оторвалось от дна. Рука Ивана скользнула по мокрому срубу и повисла. Я следил, чтобы его не развернуло лицом к бревнам.
Ворот поскрипывал. Семен с Матвеем крутили без остановки.
— Еще! — Моренченко подался вперед.
Над краем показалась голова Игашова. Саня дотянулся до его ремня и ухватил левой рукой. Я потянулся с другой стороны.
Над нами сухо треснуло.
Рукоять вдруг легко провернулась в руках Семена.
Веревка лопнула, и Моренченко дернуло грудью на сруб.
Я вцепился в ремень под мышкой Игашова. Меня тоже прижало к мокрому бревну.
— Держи Саню!
Семен ухватил Моренченко сзади за пояс, уперся сапогами в землю. Матвей подскочил ко мне. Я освободил ему место, не выпуская обвязки.
Игашов висел у самого края.
— Матвей, под локоть его! Выше!
Тот подхватил руку. Мы резко дернули Игашова на себя.
Свалились на землю всей кучей. Деревянное сиденье стукнуло меня по голени, Матвей выругался. Я отполз, освобождая место.
— Саня, отпускай. Вытащили уже.
Моренченко разжал пальцы. На ладонях остались красные полосы.
Игашов лежал с закрытыми глазами. Изо рта донесся сиплый вдох. Я расстегнул ему ворот, мы с Семеном сняли обвязку и оттащили его подальше от сруба. Повернули набок. Дышал он с хрипом, но вдохи понемногу становились глубже.
— Воды? — спросил Матвей.
— Какой воды? Ему продышаться нужно.
Саня опустился рядом, потер ушибленную о бревно грудь и наклонился к Ивану.
Я держал пальцы у Игашова на шее и поглядывал на улицу.
Матвей поднял оборванный конец веревки. Пенька расползлась в мочало.
— Держала ведь…
— На выброс, — сказал я. — И больше никого туда не спускайте.
Илька появился со стороны Юдинцева. Роман Васильевич шел быстро, придерживая саквояж. Опустился возле Игашова, проверил пульс, приподнял веко.
— Давно вытащили?
— Только что. Сам дышит.
— Вижу. Отойдите немного, не нависайте над ним.
Юдинцев послушал дыхание, попросил подать полотенце. Я подложил его под щеку Ивана. Доктор окликнул Игашова, слегка сжал плечо.
Игашов пошевелил губами. Веки дрогнули.
— Вот так. Не торопись. Лежи покуда.
Иван закашлялся, попытался опереться на руку и тут же обессиленно опустился. Моренченко придержал его за плечо.
— Куда полез? Наработался уже.
— Голова… — выговорил Игашов.
— Да уж понятно, — отозвался Юдинцев. — Сейчас в сторожку перенесем. Матвей, приготовь там место. И возле него останешься. Одного не оставлять.
Ивана устроили в сторожке. Пока Юдинцев осматривал его, Семен с Моренченко закрыли колодец досками.
Саня пошел в правление доложить атаману и узнать, кого можно взять вместо Игашова. Воду по-прежнему предстояло возить с дальнего колодца. Чистку отложили.
Мы умылись у бочки. На ладонях саднило, голень тоже ныла, но до полудня еще оставалось время.
— Пошли к Фомичу, — сказал я.
У школы Лешка Ли складывал привезенные доски.
— Где Фомич, Алексей?
Он показал на открытый дверной проем.
— Тама он.
Силантий сидел на корточках у края настила. Подбивал деревянный клин, стягивая половую доску с соседней. Возле его колена лежали рубанок и несколько гвоздей.
— На тот конец не наступайте: не прибит еще, — предупредил он, не поднимая головы. — Андрей, подержи-ка здесь.
Я прижал доску сапогом. Фомич проверил стык, провел по нему пальцем и взял молоток.
Внутри школа казалась просторнее, чем с улицы. У окон уже можно было ходить по настилу, а дальше еще темнели промежутки между лагами. Дверей не было. На стене возле окна карандашом отметили высоту будущих столов, в углу лежали заготовки для лавок. Фомич забил последний гвоздь.
— Ну, здорово бывали, казаки. — Фомич выпрямился и пожал нам руки.
— Слава Богу, Силантий.
— Ну рассказывайте, чего пришли?
— Про курень договариваться, — ответил Семен. — Место готово, лес тоже. Мне бы до осени управиться.
Фомич посмотрел на него и достал ветошь, чтобы протереть руки.
— Мне еще школу достраивать, — ответил Силантий. — Сам видишь.
— Ты хоть скажи, когда за мой сможешь взяться. Не год же мне в станичном амбаре скитаться.
— И мою конюшню посчитать надо, — добавил я. — На три денника, как говорили.
Фомич положил молоток.
— У вас на двоих уже два двора. А мне тут полы довести, двери навесить, столы сладить. Печь еще не закончена. Бросить это все?
— Да никто бросать не просит, — ответил Рыжий. — Только, гляжу, кто раньше попросил, у того уже стены стоят, а мне все «погоди».
— Лес тебе кто отбирал?
— Ты, кто ж еще.
— Значит, и не забыл.