Говорил он тихо, веско роняя слова. Мезенцев напрягал слух, то и дело переспрашивая.

— Зимовка у них выдалась дрянная, — наконец перевел толмач. — Пушнины добыли мало, припасы сожрали рано. А масквим, выменяв у нас товар, закатили грандиозный потлач. Швырялись одеялами, трясли перед носом топорами да железными ножами. Похвалялись, будто белые люди теперь у них в кармане, и отныне они тут будут самыми крутыми парнями на побережье.

Старик немедленно вскинулся с возражениями. Сперва тявкнул коротко, затем разошелся не на шутку. Судя по вытянувшемуся лицу Мезенцева, риторика стремительно теряла цензурные рамки.

— Заявляют, что барахло им с неба не упало. Платили честно: шкурами, свежим мясом, спины гнули. Дескать, сквомишам не мешало бы самим поработать, а не зариться на чужое добро.

Рослый воин задумчиво провел узковатым пальцем по краю медной пластины, сохраняя олимпийское спокойствие.

— Говорит, эти пройдохи масквим наглухо перекрыли им доступ к стоянке. Дважды силой заворачивали их торговые лодки. А после и вовсе объявили монополию: мол, любая ржавая железка от русских должна сперва пройти через их жадные руки.

Старик даже не подумал отпираться. В его первобытной картине мира это выглядело не наглым рэкетом, а весьма разумной бизнес-стратегией.

Паззл складывался паршиво. Мы несколько раз привозили сюда кучку ширпотреба, с выгодой его сбагривали и отчаливали, сияя от собственной коммерческой гениальности. Эти топоры и тряпки в одночасье возвысили одних и смешали с грязью других. Семена нынешней локальной войны мы посеяли собственными руками.

В лихие девяностые такая схема гордо именовалась эксклюзивным дистрибьюторством. И, как правило, спустя полгода партнеры с энтузиазмом начинали палить склады друг друга. Здесь, на диких берегах Тихого океана, деловая культура цвела тем же пышным цветом, разве что обходились без продажных нотариусов.

— Значит так, резню сворачиваем, — жестко отрезал я. — За простреленную руку сквомиши отвалят семье пострадавшего медную пластину и пару оленьих шкур. Старые грехи сегодня ворошить не станем.

Берег мгновенно взорвался возмущенным гвалтом с обеих сторон.

Пришлось поднять руку, призывая к тишине.

— Желаете продолжить банкет — валяйте прямо сейчас. Но предупреждаю: наши пушки живо выберут сторону, и это будет сторона моего кошелька. Кто сует палки в колеса моей торговле — тот мой личный враг! Кто тащит хороший товар и не треплет языком попусту — тот получает честную оплату. Всё просто.

Мезенцев перевёл. Рослый предводитель мрачно скосил глаза на покачивающийся вдали силуэт брига. Старик масквим тоже уставился на корабль, но с иным прицелом: давеча этот чугунный аргумент спас его шкуру, а нынче безжалостно рушил с таким трудом выстроенную монополию.

— Дальше беседуем с каждым тет-а-тет, — распорядился я. — А уж после слепим условия воедино.

Первым на откровенный разговор пошел старик. Усевшись на корточки, он внимательно слушал, методично расчерчивая песок узловатым пальцем. Каждая борозда символизировала очередной наш священный долг перед масквим. Шкуры изволили брать у них. Заказы сулили им. Технологию добычи не горчащей соли продемонстрировал им лично Иван. А теперь, извольте видеть, припёрлись голодранцы-соседи, норовя отхватить кусок готового пирога.

— Старые договоренности в силе, — кивнул я. — За уже поставленную пушнину отсыплем по прежней таксе. Но отныне нести товар волен любой желающий. Будете работать проворнее сквомишей — заберете львиную долю прибыли. Рыночек порешает.

Деда такой капитализм категорически не устроил. Раздраженно ткнув пальцем в сторону брига, он отчетливо выговорил имя Ивана.

— Чего ему надо?

— Жаждет выведать весь секрет целиком, — пояснил Мезенцев. — Не просто глазеть, как воду кипятят. Требует точной рецептуры, чтоб соль без горечи выходила. Расценивает это как справедливую неустойку за потерю эксклюзива.

Хватка у дикаря была железная. Теряя права на сбыт, партнер грамотно выторговывал ноу-хау, которое останется при нём навсегда. В столице за подобные бизнес-схемы солидные люди просили серьезный процент.

— По рукам, но только если подпишут мировую. Всю технологию разжуем и в рот положим сразу после заключения соглашения. Ни минутой раньше.

Старик недоверчиво прищурился.

— Опасается, что кинем.

— В таком случае пусть отрядит к нам соглядатая, который будет лично контролировать процесс варки. Заодно убедится, что мы слов на ветер не бросаем.

Услышав это, дед впервые расплылся в улыбке. Зубов у него оставалось немного, зато коммерческой жилки хватило бы на десятерых.

Со сквомишским вождем диалог строился по-другому. Тот не скулил об утраченных привилегиях: ему требовалось железо здесь и сейчас, плюс железобетонная гарантия свободного прохода в бухту, минуя кордоны масквим.

— Я открываю вам доступ к торговому месту, а не индульгенцию на разграбление соседней деревни, — втолковывал я, наблюдая, как переводчик старательно подбирает аналоги. — Ярмарку организуем в строго определенном месте. Там запрещено сводить счеты, красть людей и размахивать дубинами. За пределами рынка режим прекращения огня также сохраняется. Если чей-то род сорвется в штопор — вся община летит в черный список и сидит без топоров, пока не выплатит репарации.

Предводитель задал короткий, режущий вопрос.

— Спрашивает, чем ты будешь держать за горло масквим, когда твой большой корабль снимется с якоря? — перевел Мезенцев.

Вопрос был чертовски хорош. Пожалуй, единственный действительно стоящий вопрос за все эти долгие часы препирательств.

Красивые слова про торговые дворы, твердые прайсы и мудрых старейшин роскошно смотрелись на бумаге. Но стоило «Елисавете» махнуть парусами за мысом, как вся эта хрупкая дипломатия рисковала превратиться в тыкву. Требовался надежный залог, гарантирующий изжогу обеим сторонам в случае нарушения конвенции.

— Заберу по одному аманату от каждой фракции, — озвучил я давно зревшее решение. — Не в качестве рабов. Как почетных гостей и поручителей. Они прокатятся с нами до Ситки и вернутся целехонькими, когда мы доставим сюда постоянного приказчика. Будут делить с нами хлеб и воочию убедятся, что русские не играют в поддавки ни с одним из племен.

Мезенцев долго и путано растолковывал специфический термин «аманат». Вождь слушал, невозмутимо положив тяжелые ладони на колени.

— Что будет, если мир рухнет? — глухо обронил он.

— Зачинщики оплатят виру кровью и лишатся доступа к товарам. Аманата я пальцем не трону. Но на родину он вернется ой как нескоро — лишь после заключения нового договора. При этом заложник невиновной стороны отбудет домой первым же рейсом. А пока нарушитель будет куковать в изоляции, его конкуренты скупят всё железо.

Рослый воин погрузился в тяжелые раздумья. Затем его рука легла на плечо щуплого паренька лет семнадцати, сидевшего поодаль. На груди юноши поблескивала одинокая медная бляха на простом шнурке.

— Сын родной сестры, — шепнул Мезенцев. — Отдает поручителем.

Сквомиш не стал юлить, спихивая нам деревенского дурачка или захваченного раба. Рискнул родной кровью. Этот хромой ублюдок не лез нахрапом на картечь и не пытался выехать за чужой счет. С таким кадром вполне можно было вести дела, хотя в десны целоваться совершенно не обязательно.

Старик масквим, не желая отставать в благородстве, выкатил в качестве залога младшего сына. Им оказался один из тех измотанных гребцов, которых мы выудили из-под форштевня. Парень всё ещё хрипел, восстанавливая дыхание после марафона на выживание, но кивнул без промедления.

Расклад вырисовывался четкий: после нашего отбытия у каждого местного авторитета на далекой Ситке оставался кусок собственного сердца. Любая новая поножовщина обошлась бы теперь не просто в десяток-другой шкур: инициатор бойни своими руками продлевал срок мотания срока своему кровиночке и добровольно отдавал весь русский трафик лютым врагам. Подобная арифметика усваивалась дикарями моментально, без всяких гербовых печатей.