Повинуясь знаку Баранова, писарь продемонстрировал Фрейзеру оставленный на русском документ.На первой странице стояли имена, на следующих — подписи и кресты. К тетради прилагались прошения о вступлении в службу компании, свидетельства о присяге императору Александру и удостоверения, скреплённые печатью.

Фрейзер перелистал бумаги. Составлены они были грубо, местами с ошибками, но «фальшивкой, составленной задним числом» их не назовёшь: под каждой присягой стояли подписи свидетелей.

— Но у вас нет власти принимать британских моряков в российское подданство!

— Здесь я поставлен править от имени компании и государя.

— Ваше толкование собственных полномочий не имеет силы для Королевского флота!

— Так и запишем. Вы своего короля спросите, я — нашего императора. До ответа люди останутся там, где сами выбрали.

— Они уже принесли присягу!

— Ну, а теперь принесли другую. Бумаги перед вами. Как там говорил граф? — Баранов весело оглянулся на писаря. — «Nothing personal, just business!»

И оба как-то нехорошо усмехнулись, глядя на командора. Оставаясь внешне спокоен (один Бог ведал, чего ему это стоило), Фрейзер закрыл тетрадь. Баранов не был законоведом и, вероятно, превысил все свои полномочия разом. Однако коммодору от этого становилось не легче. Чтобы отменить местные бумаги, требовались другие бумаги. Или пушки.

Пушки у него были, но и у русских тоже.

— В экипаже «Клео» было пятьдесят шесть человек. Где остальные?

— Один погиб при эвакуации с тонущего судна, корабельный плотник подхватил при этом горячку и умер. Ещё пятнадцать человек, включая самого Филлипса отплыли с графом Толстым, который намерен доставить их в порт, где они смогут найти корабль до родины. Некоторые поступили на американские корабли…

При этих словах Фрейзер недобро посмотрел на Уоткинса, но ничего не сказал, Баранов же продолжал:

— Все прочие приняли российскую присягу.

— Я намерен услышать самих моряков.

— Отчего же не услышать? Сейчас позовут.

Англичане собрались во дворе, где под мелким дождём их уже ждали свидетели и русские служащие. Часть бывшей команды «Клео» пришла в британских куртках, с которых спороли знаки; другие успели обзавестись русскими кафтанами и сапогами. Ни цепей, ни караула рядом не было.

Фрейзер обращался к каждому по-английски, называя имя и бывшую должность по судовой роли. Возвращения потребовал один раз, без уговоров и обещаний.

Молодой марсовый ответил, что русские дали ему жалованье и долю в будущем плавании. Стоявший следом матрос нанялся на «Эбигейл» и возвращаться не пожелал. Пожилой парусный мастер собирался восстанавливать «Клео» — ему хотелось увидеть, как она снова пойдёт под парусами. После третьего отказа остальные ответы уже ничего не меняли.

Вернуться пожелали пятеро. Баранов велел выдать им личные вещи, деньги по расчёту и пищу на дорогу. Затем каждого заставили расписаться в протоколе, что он покидает Ситку добровольно. Один поставил крест; писарь приписал рядом его имя.

— Эти люди поступят на «Кастор», — сказал Фрейзер.

— Забирайте. А за прочих будем судиться!

На этом переговоры закончились. Баранов проводил гостя до крыльца, откуда открывался вид на гавань и верфь. Тесёмки его сюртука трепал сырой ветер.

— Жаль, вы с графом разминулись, — заметил он. — Он бы сильно обрадовался.

— Не сомневаюсь.

Спускаясь к катеру, Фрейзер ещё раз посмотрел на поселение. «Клео» только начинали восстанавливать: обшивали досками, тесали новый рангоут, за верфью росли штабеля леса. С «Эбигейл» на берег катили бочки, обратно несли тюки. У склада разгружали корзины и мешки с какой-то рудой. На стапеле лежали одинаковые корабельные блоки и железные скобы — больше, чем требовал ремонт одного шлюпа.

Этот наглец Толстой явно не собирался довольствоваться одним кораблём. Он стягивал к Ситке людей, товары и суда, связывая их так, чтобы потеря одной части не остановила остальные.

Обычным каперством тут и не пахло. Граф налаживал торговлю, способную пережить потерю отдельного корабля.

Вечером один из вернувшихся англичан сообщил, что четыре дня назад помогал грузить «Елисавету». Судно ушло к Сандвичевым островам, а оттуда должно было следовать в Кантон.

Командор выслушал его, приказал выдать матросу кружку рома и командиров остальных кораблей. Через час на шлюп передали запечатанные пакеты для британских капитанов и агентов на Гавайях и в Кантоне.

На рассвете британские корабли снялись с якоря. Стоя на квартердеке своего фрегата, коммодор мрачно взирал на безрадостный пейзаж русского Ново-Архангельска, пытаясь запомнить расположение батарей.

Русскую колонию прикрывали пушки, тесный фарватер и свидетели. В открытом море нет ни протоколов, ни крепостных стен. Он опоздал в Ситку, чтобы перехватить графа.

Что же, на Гавайях он его нагонит!

Юг встретил нас теплом, ровной океанской волной и ветром, который не требовал ни усилий, ни подвигов. «Елисавета» шла под полными парусами, лёд в трюме медленно превращался в воду, а Сукин каждое утро принимал доклады так, словно таял не товар, а его собственное жалованье.

Когда до Гавайев, по шкиперскому расчёту, оставалось несколько дней, я застал Северцева над грузовой ведомостью. Приказчик устроился на корме, прижав лист свинцовой чернильницей, и вычёркивал бочки, уже потерявшие часть веса. Рядом судовой мастер считал, сколько места освободится после стоянки и чем придётся выравнивать судно, если мы возьмём новый груз.

— Нуку-Хива мы можем зайти? — поинтересовался я, усевшись на край рундука.

— Остров как остров. Найдёте там товар — зайдём.

Сам маршрут никто уже не обсуждал. Шкипер проложил его ещё на Ситке: сперва Гавайи, а оттуда — в Кантон. Нуку-Хива, о которой мечтали мои женщина в маршруте не значилась.

Моана с Теей пока не спорили, но всё же готовили подарки отцу и родне, похоже, надеясь меня «дожать»: перебирали ткани, спорили из-за ружья и по очереди гонялись за сыном, научившимся выползать из устроенного ему загона. Дочь уже ходила, держась за руки, и однажды добралась до ведомости Северцева. Егор спас документ буквально в последнее мгновение.

Пока мы беседовали, из-под навеса у грот-мачты донёсся тонкий дребезг. Корабельный плотник уже пятый день возился с маленькой гитарой, которую я заказал ещё при выходе из Ситки. Форму объяснял на пальцах, размеры менял дважды, а когда дошло до струн, Ефимка заявил, что с таким коротким грифом приличный человек играть не станет.

Теперь он сидел рядом с мастером, осторожно перебирая струны.

— Ну как? — спросил я.

— Звонкая, Ваше сиятельство, — признал Ефимка. — Только будто детская.

— Это ничего, зато её делать проще, даже местные мастера справятся!

Я взял у него инструмент и ещё раз осмотрел. Корпус вышел грубоватым, зато крепким. Специального лака для музыкальных инструментов тут не водилось, воспользовались тем, что нашлось в корабельных запасах. Кроме этого на светлой деке мастер вырезал две переплетённые рыбки, потому что оставлять вещь без украшения считал почти грехом. Я взял пару аккордов. Звучало выше обычной гитары, чуть резче, но весело. Для первого образца — более чем достаточно.

— Заверни и береги! — приказал я Ефимке. — Это — подарок королю!

— А если не понравится?

— Тогда скажем, что в Европе за такими очередь стоит! С подарками главное не цена, а уверенность дарителя.

Северцев хмыкнул, снова взялся за ведомость и напомнил, что у нас есть ещё тридцать восемь торговых топоров. Судовые инструменты Сукин отделил заранее и пересчитал при мне: после истории с рудой он окончательно уверился, что от графской предприимчивости прежде всего следует защищать остойчивость корабля и его имущество.

Через несколько дней над горизонтом поднялись горы. За время моего отсутствия они не стали ни ниже, ни гостеприимнее, но теперь я смотрел на Гавайи иначе. Сначала острова были удобной стоянкой, где можно набрать воды и купить свежую провизию. Потом — местом для пары удачных сделок. Теперь мне требовалось превратить эти сделки с стабильно работающий торговый маршрут.